Неужели идеологические и эмоциональные факторы могли столь сильно повлиять на такого рационалиста-прагматика, как князь Меттерних? Србик тоже делает упор на доктринерство канцлера, для которого конституционная монархия, каковой и была Франция Луи-Филиппа, — это что-то вроде легитимизированной революции.
Но Клеменс отнюдь не был «Дон-Кихотом легитимизма» и мог бы в случае необходимости поступиться этим принципом, что он не раз демонстрировал. Ведь как бы ни пытался он подправить прошлое в угоду настоящему, но при всех своих колебаниях и переживаниях он рассматривал «узурпатора» Наполеона в контексте системы европейского равновесия. Каковы бы ни были его эмоции, он мог переступить через них ради реальных выгод.
Право корсиканца на ключевую роль в европейском эквилибре было обосновано в глазах Клеменса мощью его империи. Огромной исторической заслугой «нелегитимного» императора он считал удушение революции. Правда, император-парвеню был для князя не только душителем, но и в какой-то мере душеприказчиком революции. Решающим аргументом в его пользу являлась сила: победоносная армия, грандиозные завоевания, людские и материальные ресурсы, т. е. все то, что можно было бросить на весы европейской политики. Он мог сокрушать одну коалицию за другой; а дипломатическое искусство служило хорошим подспорьем его полководческому гению.
Будь трон Луи-Филиппа прочнее, а Июльская монархия могущественнее, Меттерних скорее всего воспринимал бы Францию иначе. Сравнение с режимами, существовавшими во Франции ранее, явно не в пользу монархии Луи-Филиппа: «У трона 9 августа, в отличие от правительств между 1792 и 1802 г., не хватало веса народного одобрения, в отличие от трона эпохи реставрации — мощной опоры в виде исторического права, в отличие от республики — силы народа, от империи — военной славы, гения и армии Наполеона, от Бурбонов — силы принципа»[883].
В общем Франция Луи-Филиппа — это не Франция Шуазеля и тем более Наполеона. Порой создается впечатление, что недовольство Клеменса Июльской монархией вызвано в большей мере ее слабостью, чем ее революционным происхождением. В первой половине 1830-х гг. французская политика Меттерниха ближе всего к формуле: «Шаг вперед, два шага назад».
Если князь умел скрывать эмоции, то Мелани, несмотря на интенсивное приобщение к политике, по-прежнему была невоздержанна на язык, позволяла себе экстравагантные высказывания и поступки. Ее ненависть к Луи-Филиппу не знала предела. Так, например, в ее дневнике за 6 января 1833 г. содержится запись, исполненная злорадства по поводу покушения на французского короля[884].
Но страницы дневника не могли стать отдушиной для темпераментной княгини. Публичный выход свои чувствам она дала в новогодние дни 1834 г. На праздничном обеде у Меттернихов 1 января французский посол граф де Сент-Олэр, сидевший рядом с хозяйкой, похвалил ее бриллиантовую диадему. «На вас, княгиня, она выглядит как корона», — сделал комплимент ей и ее украшению французский дипломат. «Возможно, — надменно ответила Мелани своему соседу, — но она принадлежит мне и я, по крайней мере, ее не крала». Поскольку граф оказался недостаточно догадлив и не уловил подтекст ответа (а может быть, дипломатично прикинулся непонятливым), то Мелани недвусмысленно пояснила ему, что она имела в виду суверена, которого представлял посол.
Скорее всего высказывание княгини не получило бы огласки. Сент-Олэр был в дружеских отношениях с князем и совсем не жаждал скандала. Но Мелани не унималась. Через неделю (8 января) на балу, устроенном графом, она не смогла сдержать плохого настроения и неприязни к нелегитимному монарху. Она постаралась довести до многих гостей посла свой убийственный ответ на его комплимент. Об этом узнала почти вся Вена. Было очевидно, что совсем скоро эта история дойдет до Парижа.
Посол потребовал объяснений от княгини в присутствии ее мужа. Сначала Мелани попробовала изворачиваться и даже лгать, затем ей все же пришлось покаяться. Меттерних и Сент-Олэр договорились не обострять ситуацию. Специальные инструкции были отправлены Аппоньи, чтобы он постарался лишить инцидент политической окраски.
Создавалось впечатление, что дело закрыто. Однако 2 марта парижская газета «Котидьен» поведала об этой пикантной новогодней истории. Сент-Олэр был вынужден писать объяснение своему правительству. Прежде чем отправить его в Париж, граф показал документ Меттерниху. Князь внес в него небольшую, но существенную поправку. Он вычеркнул слова о том, что «княгиня Меттерних враждебно настроена по отношению к французскому правительству»[885].
Канцлер сполна воспользовался дружбой с французским послом. Вообще в его методику входило правило приручать послов. Для них всегда был гостеприимно открыт княжеский дом, постоянно устраивались обеды и ужины. Делалось все, чтобы зарубежные дипломаты чувствовали себя в Вене как дома. Так, абсолютно своим человеком стал для Меттернихов российский посол Дмитрий Павлович Татищев. Со своей должностью в австрийской столице он расстался крайне неохотно, лишь по «профнепригодности», так как с возрастом почти полностью ослеп.
Надолго задержался в Вене и граф де Сент-Олэр. Его связывали с Меттернихом и общие интеллектуальные интересы. Граф был частым собеседником канцлера. Перу Сент-Олэра принадлежала, в частности, «История фронды», которую князь читал весьма внимательно и делился с автором своими суждениями.
Принимала его, естественно, и Мелани. 17 июня 1833 г. между нею и графом происходил разговор, который воспринимается особенно забавно в отраженном свете событий, произошедших в начале следующего года. Сент-Олэр убеждал княгиню в том, что женское влияние оказывает на государственных деятелей благотворное воздействие. Мелани, представая в роли скромной и кроткой супруги великого человека, ответила ему, что в Австрии женщины никогда не вмешиваются в мужские дела. В лучшем случае им дозволено быть внимательными слушательницами, «но их взгляд нисколько не влияет на чашу весов и никто не думает спрашивать у них совета»[886].
Меттерних внимательно наблюдал за эволюцией Луи-Филиппа. Постепенно канцлер стал проводить разграничение между Июльской революцией 1830 г. и возникшим в ее результате режимом. Революция, рассуждал князь в ноябре 1834 г., превращает войну в постоянное явление. Для короля Луи-Филиппа главная забота — сохранить трон, на котором он сидит не очень уверенно. «Желает того король или нет, он должен быть консерватором»[887], — таково заключение Меттерниха.
Королю следует опасаться того, что именуют прогрессом, т. е. «движения, которое обычно кончается массовым бунтом. Массам надоедает жить иллюзиями; они хотят жить спокойно не только сегодня, но и завтра». Вообще тенденция к покою характерна для человеческого общества. Король должен отдавать себе отчет в следующем: «чем прочнее утвердится покой во Франции, тем надежнее будет его существование»[888]. Через Аппоньи Клеменс буквально бомбардирует Луи-Филиппа своими советами и соображениями.
Незадолго до встречи в Теплице австрийский канцлер отмечал, что доктринерские и либеральные утопии препятствуют политическому союзу «морских держав» с Австрией. Остается лишь надеяться на то, что французский король «будет решительно противостоять все новым и новым поползновениям революционеров, будет смещаться на консервативную почву; на этой почве он встретится с нами и нашими союзниками»[889]. «Если я считаю это возможным, — предостерегает Меттерних, — это не означает, что я считаю это легким делом. Скорее наоборот, мне кажется, что для короля баррикад самое трудное — оторваться от истоков»[890]. Не исключено, новая династия сумеет избавиться от прежних друзей, обрести силу и основательность, избрать верный путь навстречу консервативным державам.
На словах такой поворот событий выглядел в той или иной мере возможным. В силу логики собственной позиции Меттерних мог бы попытаться затянуть Луи-Филиппа в паутину своей политики. Но как только от слов нужно было переходить к делу, обнаруживалось множество препятствий. Причем создавались они главным образом самим канцлером. Самым наглядным свидетельством тому служит история несостоявшихся франко-австрийских браков, которые могли бы существенно сблизить монархию Луи-Филиппа с Австрией.
Как в свое время Наполеон, так теперь и Луи-Филипп решил укрепить свои династические позиции благодаря установлению родственных связей с Габсбургами. У него созрела идея женить наследного принца Луи-Фердинанда на дочери эрцгерцога Карла Марии Терезе. Кроме того, имелась в виду перспектива брака старшего сына Карла Альбрехта с дочерью Луи-Филиппа Клементиной. Правда, французский премьер-министр герцог де Брольи был против, причем не столько из-за своих проанглийских симпатий, сколько из-за опасения натолкнуться на отказ. Отставка де Брольи в апреле 1834 г. способствовала активизации сторонников «австрийских браков».
В дело включается граф Сент-Олэр. Он начинает готовить почву для возможного визита в Австрию принца Луи-Фердинанда. На правах дружбы он весьма недвусмысленно извещает канцлера о намерении своего монарха: «У вас так много эрцгерцогинь, почему бы не отдать одну из них нам?»[891]
Интересы Франции готовы представлять герцогини Дино и Саган. Роль посредницы Вильгельмина готова взять на себя. Но Клеменс уклоняется от контактов. Визит Луи-Фердинанда Орлеанского в письме к Аппоньи (31 января 1835 г.) он считает «пустой затеей»[892]. Болезнь императора Франца и его кончина послужили удобным предлогом для затягивания дела.