Опять, как и в 1826 г., сближение России с Англией разрушало создаваемую Меттернихом конструкцию европейской политики. И хотя канцлер вновь сильно пострадал от очередного внешнеполитического виража Николая I, удар на сей раз был обращен не только против него.
Вообще подоплека решения Николая была чрезвычайно сложной. Она довольно убедительно раскрывается в недавнем коллективном труде российских ученых[983]. Безусловно, царь и Нессельроде опасались формировавшейся «комбинации» «морских держав» и Австрии. Предпринятый царем демарш имел целью сорвать ее. Но главной мишенью для него была не Австрия, а Франция.
Академик Е. В. Тарле так конкретизирует царский замысел: «Надлежало вбить клин между Англией и Францией, расколоть, уничтожить именно в восточном вопросе солидарность, существовавшую между этими двумя державами, в руках которых сосредоточивалась в сущности почти вся тогдашняя военно-морская сила на земном шаре»[984]. В результате ссоры между двумя «морскими державами» царь мог рассчитывать на «полное дипломатическое соглашение России с Англией по вопросу о дележе турецких владений»[985].
На один из важнейших побудительных мотивов Николая I указывал король Луи-Филипп в беседе с австрийским послом графом Аппоньи: «Император не мог вынести и переварить мысли, что мое революционное царствование продолжается более десяти лет, и, обдумав всевозможные средства для низвержения меня, остановился на разрыве союза Франции с Англией, как на самом действительном средстве, представляющем в помянутом отношении наиболее благоприятные шансы успеха. Бруннов был орудием этого коварного замысла»[986].
Действительно, нельзя должным образом оценить экстравагантный шаг Николая I, если не учитывать его ненависть к Франции, олицетворяемой «королем баррикад» Луи-Филиппом. Ослабить и унизить его, видимо, было для царя не менее важно, чем добиться каких-то реальных выгод для России. В данном случае российский император оказался большим легитимистом, чем австрийский канцлер.
Ультраконсервативный курс Николая I попал в унисон с антифранцузской линией Пальмерстона, которому пришлось потратить немало сил, чтобы склонить членов кабинета принять российскую инициативу. Но премьер-министр Мельбурн и некоторые другие члены правительства не желали грубо порывать с Францией. Кроме того, для них было неприемлемо такое российское условие, как международное признание закрытости Босфора и Дарданелл.
Сентябрьская миссия Бруннова к конкретным результатам не привела. Готовность России отказаться от Ункяр-Искелесийского договора не произвела сильного впечатления на британских министров, что является свидетельством того, что они так же невысоко ставили его реальное значение. Но сопротивление же кабинета оказалось даже на руку Пальмерстону: он потребовал от России новых уступок. Теперь глава Форин-офиса мог дирижировать ходом событий; эпицентр европейской дипломатии смещается в Лондон.
Во время болезни канцлера восточные дела попали в ведение его тогдашнего фаворита графа Фикельмона, пользовавшегося авторитетом и влиянием в Петербурге. Хотя князь высоко оценивал его деятельность, но сам он тоже постарался как можно скорее включиться в дипломатический процесс.
На обратном пути из Лондона Бруннов посетил Меттерниха в Йоханнисберге. Российский дипломат надеялся успокоить канцлера, насколько возможно подсластить горькую пилюлю, какой оказался для Австрии поворот в политике России. Мелани отмечала исключительную любезность и доброжелательность Бруннова. Комплиментом ему служит такая характеристика княгини: он «в большей степени немец, чем русский»[987]. И все же упреков со стороны князя и княгини Бруннов не избежал. Мелани, как всегда, была резче супруга: «Я описала ему (Бруннову. — П. Р.) то мучительное впечатление, которое произвел на меня этот отход от прежней политики, и высказалась самым решительным образом»[988]. Не смягчил ее и подарок Николая I — великолепная валашская ваза.
С. С. Татищев явно преувеличивает, утверждая, что «Меттерних не устоял против льстивых заискиваний Бруннова»[989]. Еще более переоценивает эффект своей обходительности сам Бруннов, который писал Нессельроде: «Странная вещь, но я не думаю, чтобы князь Меттерних более боялся лишиться милости своего собственного двора, чем он добивается удержать за собой благорасположение нашего»[990].
На самом же деле Клеменсу просто не оставалось ничего другого, как изображать по обыкновению хорошую мину при плохой игре. В конце декабря 1839 г. не в Вене, а в Лондоне открылась конференция пяти держав по восточному вопросу. Тон на ней задавали Англия и Россия, причем тон этот был преимущественно антифранцузским. Вызывающий политический курс французского премьер-министра А. Тьера еще более обострял ситуацию. Париж поддерживал своего египетского союзника Мухаммеда-Али, пытавшегося получить наследственный статус и расширить свои владения за счет владении разбитого им султана.
В Европе запахло порохом. Угрожая отставкой, Пальмерстон добился от британского правительства согласия на подписание Лондонской конвенции и без участия Франции. Подписанная 15 июля 1840 г. конвенция и сопутствовавшие ей документы (в том числе и секретные) изолировали Францию. Николай I радостно писал генерал-фельдмаршалу И. Ф. Паскевичу: «Конвенция между Англией, Пруссией, Австрией, мной и Турцией подписана без Франции!!! Новая эпоха в политике»[991].
Однако конвенция сковывала и Россию. Исключалось ее одностороннее участие в военных действиях против непокорного Мухаммеда-Али в том случае, если бы он выступил против султана. Для защиты турецкого монарха Англия и Австрия получили право ввести свои корабли в Мраморное море. Меттерних мог быть доволен тем, что Лондонская конвенция закрепила принцип коллективной помощи Турции. Закладывались основы нового режима черноморских проливов.
Хотя Меттерних уже не был главным режиссером на европейской политической арене, но его роль оставалась весьма значительной. Он делал все от него зависящее, чтобы оставить дверь в ареопаг европейских держав открытой для Франции. Эту задачу ему облегчила замена воинственного Тьера на умеренного Гизо. Вторая Лондонская конвенция (13 июля 1841 г.) была подписана уже всей пятеркой европейских держав. По крайней мере внешне «концерт» был восстановлен.
Наибольших дивидендов добилась Англия во многом благодаря напору и решительности Пальмерстона. Были разрушены далеко идущие планы Франции в Средиземном море. Российский флот оказался запертым в Черном море, а отношения между Россией и Турцией были переведены с двусторонней основы на многостороннюю.
Вторым после Пальмерстона политиком, который мог бы занести исход восточного кризиса в свой актив, был австрийский канцлер. Безусловно, он проиграл англичанину. Европейская дипломатическая история вершилась не в Вене, а в Лондоне. Не он дирижировал европейским оркестром. Ему пришлось пережить тяжелый удар как в переносном, так и прямом смысле этого слова. Но с точки зрения дипломатического искусства он исполнил свою партию на высочайшем уровне. Фактически он сумел обратить жестокое поражение (не только политическое, но и личное) в серьезный успех. Но парадокс заключался в том, что поражение было у всех на виду, а победа не бросалась в глаза. Лавры достались энергичному британцу, который доминировал на авансцене, Меттерних же чаще всего оставался где-то в глубине сцены или даже за ее кулисами.
Тем не менее, в конечном счете восторжествовал его вариант европейского концерта держав. А это означало, в частности, сохранение Оттоманской империи, что всегда рассматривалось князем в качестве важной предпосылки европейского эквилибра. Меттерних не допустил изоляции Франции, к чему по разным мотивам стремились Николай I и Пальмерстон. Канцлер прекрасно понимал, что осью четверного антифранцузского союза, напоминавшего антинаполеоновский, станут двусторонние англо-русские отношения. Окончательно будет закреплена роль Австрии как младшего партнера. Идею четверного союза Клеменс назвал «химерой»[992].
Учитывая особенности пальмерстоновской дипломатии, трудно представить, что он будет сколько-нибудь долго связывать себе руки союзными соглашениями. Тем более он сравнительно легко и быстро получил от России то, что ему хотелось. Но не следует и умалять заслуги Меттерниха в том, что «союз четырех» оказался таким эфемерным. Успех тем ценнее, что он был достигнут отнюдь не с позиции силы. «Его политику, — говорит Г. фон Србик о деятельности Меттерниха в 1839–1841 гг., — можно считать технически безупречной, но ей недоставало одного — силы»[993]. И мощь Австрийской империи, и жизненные ресурсы ее канцлера были в значительной мере исчерпаны. Напрашивается лестное для Меттерниха сравнение его искусных маневров в период обострения восточного кризиса с блестящей по уровню военного искусства кампанией Наполеона в 1814 г. И канцлер, и император выжали, можно сказать, максимум возможного из своих ограниченных сил. Правда, Наполеона это не спасло от поражения, а Меттерниху удалось отчасти сохранить лицо.
Радость от несомненного стратегического успеха серьезно омрачалась старательно подавляемым ощущением собственного бессилия. Трудно было переносить ту бесцеремонность, которую продемонстрировали по отношению к нему Пальмерстон и Николай I. Князь все еще бодрится: «Европа всегда найдет Австрию на ее посту во главе тех, кто защищает консервативные принципы»