Србик, естественно, находит аргументы в защиту своего героя. Главным препятствием к австро-российскому браку он считает упрямство вдовствующей и царствующей императриц: Каролины Августы и Марии Анны, настаивавших на переходе Ольги в католичество. Другую причину Србик усматривает в антирусских настроениях в Венгрии. Они могли бы помешать избранию Стефана палатином[1035]. Можно было бы добавить, что слишком тесный союз с Россией угрожал закрепить за Австрией роль младшего партнера могущественной империи.
Но все же позиция Корти ближе к истине. Выступая против австро-российского брака, Меттерних руководствовался скорее сугубо личными соображениями. В свои 70 лет он чувствовал себя не столь уверенно, как прежде. Вести сложную игру с Габсбургским семейством по принципу «разделяй и властвуй» становилось все труднее. Вхождение в семью великой княгини Ольги открывало возможности для вмешательства такому сильному игроку, как российский император. Перед подобной угрозой даже несомненные стратегические выгоды, которые сулил союз с Россией, отступали для Клеменса на второй план.
В итоге отношения с Николаем I были испорчены. Когда же члены королевской семьи узнали, что Меттерних, противодействуя намерениям царя, ссылался на их несговорчивость, то они еще больше озлобились на князя.
Недвусмысленным свидетельством резкого похолодания отношений между Петербургом и Веной явился внезапный визит Николая I в Лондон. Безусловно, его нельзя целиком связывать с российско-австрийскими отношениями, но антиметтерниховский аспект был ему присущ. 24 мая 1844 г. Николай I отправился в Лондон, о чем британскому послу сообщил Нессельроде. Королева Виктория узнала об этом 30 мая, за 48 часов до прибытия августейшего гостя. «Неожиданное путешествие императора Николая в Лондон произвело настоящую сенсацию»[1036], — отметила княгиня Мелани.
Находившаяся на седьмом месяце беременности, королева Виктория не была в восторге от сюрприза российского императора, но он своей экстравагантной манерой исключил возможность дипломатического маневра. Восьмидневный визит российского самодержца сопровождался светскими успехами. Самое главное — он сумел расположить к себе королевскую чету. «Я хочу завоевать ваше доверие, хочу чтобы вы научились верить, что я искренний, честный человек, — уверял царь королеву Викторию и ее возлюбленного супруга принца Альберта, — …я знаю, что меня принимают за притворщика. Но это неправда. Я искренен, говорю, что думаю, и держу данное слово»[1037].
Что же касается премьер-министра Р. Пиля и министра иностранных дел лорда Абердина, то их откровенность царя скорее насторожила, чем привлекла к нему. «Турция разрушается, дни ее сочтены. Нессельроде отрицает это, но я в этом убежден… Я не хочу ни единого вершка турецкой земли, но не позволю и другим державам присвоить себе хотя бы единый вершок»[1038], — говорил Николай I своим британским собеседникам. Причем в завоевательных планах он подозревал Францию Луи-Филиппа и призывал объединить против нее русскую и австрийскую армии и британский флот. Англичане трезвее оценивали французскую политику и возможности Франции. Гораздо больше опасений у них вызывала Россия.
Интересна уверенность Николая I, что Австрия на его стороне. Ведь у него конфликт с Меттернихом, а не с императорским домом. Тем не менее он продемонстрировал Вене, что не забыл эпизода с провалом брачного проекта. В октябре 1845 г. Николай отправился в Палермо, где решила зимовать императрица Александра Федоровна. Естественно, его ожидали в Габсбургской столице. Однако царь опять-таки неожиданно и демонстративно специальным поездом проехал в Италию через Прагу, минуя Вену. В Праге его встречал несостоявшийся зять, эрцгерцог Стефан. Попутно царь повстречался в Милане с фельдмаршалом Радецким и, наконец, оттаяв, послал в Вену Нессельроде, на которого была возложена миссия смягчить впечатление от демарша.
На обратном пути Николай все же посетил Вену. Задержался он в столице на три дня. По тем временам это было недолго и отражало похолодание в русско-австрийских отношениях. Утром 30 декабря австрийские сановники встречали царя на вокзале в Глогнице. Вопреки ожиданиям царь в день приезда отказался от приема в императорском дворе, где собрался весь цвет венской знати. «Делайте со мной завтра все, что хотите, но сегодня у меня просто нет сил»[1039], — сказал он князю Карлу Лихтенштейну, который должен был доставить его во дворец. Правда, он нашел в себе силы обратиться с приветственными словами к роте солдат из «своего» австрийского полка, встречавших его у здания посольства. В 10 утра следующего дня Николай I уже был во дворце, а через час занялся самым любимым делом. На виду почти всего венского двора он провел смотр своего полка.
Среди немногих отсутствовавших была Мелани. По окончании смотра Николай нанес ей визит. «При встрече я нашла, что он очень изменился, — констатировала княгиня Меттерних. — Выражение его лица стало еще жестче, и устрашающая строгость его взгляда нисколько не смягчалась выражением его уст»[1040]. Когда же появился князь и завел разговор на политическую тему, царь сразу же прервал его: «Ни слова о политике, я заехал только за тем, чтобы побеседовать с вашей женой»[1041]. Без политики все-таки не обошлось, но только на следующий день. Мелани показалось, что Николай смягчился. Он выразил надежду, что встретится с ней на приеме во дворце. От Мелани царь отправился к Долли Фикельмон и закончил день обедом у императора, на который был приглашен и австрийский генералитет.
Следующая дневниковая запись Мелани приходится на 1 января 1846 г.: «Да хранит нас Бог, пресвятая дева и все святые, и да окажут нам свою милостивую помощь! Я привыкла начинать новый год и проводить первый день его в большом волнении, но еще ни один не возвещал о себе столь бурно. Император Николай держится строго. Клеменс был у него в 10 часов. Разговор состоялся долгий и весьма полезный в политическом отношении»[1042].
Из поездки в Вену царь вынес тяжкие впечатления: канцлер — не более чем тень прежнего Меттерниха, он стал более инертным и вместе с тем более болтливым; Коловрат такой же старый; эрцгерцог Людвиг нерешительнее, чем прежде; наследник престола эрцгерцог Франц, пресыщенный, вечно недовольный человек, ничтожество. Габсбургской империи угрожают серьезные внутренние опасности: Венгрия недовольна, в Галиции назревает восстание; Богемия хочет быть только Богемией. Когда Меттерних пытался убедить царя, что у Австрийской империи еще есть жизненные силы, тот сказал: «Империя проживет столько же, как и вы». Далее последовал жесткий вопрос: «Что наступит после вас»? Ответ был неутешительным: скорая смерть «больной, очень больной старой Австрии»[1043]. Небезынтересно отметить, что Австрийская (Австро-Венгерская) империя более чем на полтора года пережила Российскую.
Как ни парадоксально, но развалу союза консервативных держав поспособствовала их совместная акция, направленная против вольного города Кракова, единственного островка, где поляки пользовались довольно широким набором свобод. Эта своеобразная республика была порождением Венского конгресса, одним из элементов сложного эквилибра.
Вполне понятно, что вольнолюбивые поляки старались использовать те возможности, которые давал им краковский плацдарм. Их «подрывная деятельность» особенно раздражала российского императора, под чьим скипетром находилась самая большая часть территории Польши.
Беспокоил мятежный анклав и Меттерниха: ведь Краковская республика непосредственно соприкасалась с Галицией. Сравнительно умеренную позицию занимала Пруссия. Фридриху Вильгельму нравилось слыть другом поляков, и он надеялся добиться их примирения с прусским государством. Немаловажную роль играло и то обстоятельство, что придерживавшийся принципа свободной торговли Краков потреблял большое количество силезской продукции, а также служил транзитным пунктом для контрабандной торговли с российской Польшей и Галицией[1044].
Как известно, еще в октябре 1835 г. во время встречи трех монархов в Теплице между Россией, Австрией и Пруссией был подписан секретный протокол о желательности присоединения вольного города Кракова к Австрийской империи, чтобы покончить с этим очагом революции. Стороны, по словам барона Бруннова, условились провести эту акцию таким образом, чтобы не вызвать активного противодействия со стороны государств, подписавших акт Венского конгресса[1045].
Распад англо-французской антанты и даже существенное обострение отношений между Англией и Францией из-за испанских событий создали благоприятные внешние предпосылки для реализации давно вынашиваемого замысла. Практически «консервативные» державы могли не слишком опасаться солидарного отпора «либеральных» держав. Между тем подготавливаемое различными польскими общественно-политическими силами и лидерами восстание побуждало монархии, разделившие между собой Польшу, на решительные шаги.
Клеменс оказался в очень щекотливом положении. Было весьма соблазнительно получить маленький, но очень лакомый кусочек Польши, который бы так гармонично дополнял любимый императорский домен — Галицию. Недовольством союзной Пруссии можно было бы пренебречь. Конечно, акция против Кракова угрожала повредить с трудом налаживающемуся сотрудничеству с Францией. Но для Луи-Филиппа и Гизо Вена была важнее Кракова.