Князь поневоле. Искупление
Глава 1
Морозный воздух был густым, как стекло, и каждый вдох резал лёгкие, словно дамасской сталью. Я медленно шёл по снегу, оставляя чёткие следы на хрустящем снеге. Вокруг были лишь солдаты в серых зимних шинелях. Они на меня не смотрели, пряча глаза под высокими воротниками. Я старался идти, держа спину прямой, гордо подняв подбородок и устремляя взгляд в небо, несмотря на толстые грубые верёвки, что стянули мои запястья. Руки немели, но я даже не тряс ими, стараясь вернуть кровь обратно — всё было бессмысленно.
Снег медленно падал на землю крупными молочными хлопьями, оседая на плечах, в волосах и на ресницах. Вспоминалась прошлая зима, куда больше наполненная радостными моментами, несмотря на не столь давнюю потерю жены. Тогда было холодно только снаружи, а теперь же стужа пробирала всё тело насквозь.
Дорога вела к окраине тюремной территории, к пустырю за небольшим складом. Там уже стоял ряд простых деревянных крестов, чьи почерневшие доски тянулись к тяжёлому свинцовому небу. Между старыми могилами находилась свежевскопанная яма, землю от которой навалили при вскопке другие арестанты. Изнутри будущей могилы пахло смертью, и запах этот останавливал биение сердца. Рядом стоял офицер в офицерской шинели, с каменным лицом, что вовсе не выражало вообще никаких эмоций. Он что-то быстро сказал солдатам, но я не слышал ни слова — только бессвязные звуки, больше похожие на какое-то адское шёптание, чем на обычную человеческую речь. В ушах у меня стоял лёгкий звон, словно кто-то у самого уха ударил в небольшой колокольчик из тонкого металла.
Мне приказали встать на край ямы, и я послушался, даже не подумав сопротивляться. Внизу земля была слегка припорошена снегом, и в голове сама собой образовалась мысль о том, что телу в снег будет падать мягче.
Напротив меня выстроилась шеренга из солдат. Они в одно движение передёрнули затворы винтовок и прижали приклады к плечам, а пальцы аккуратно переместились на спусковые крючки. Дыхание солдат было ровным и спокойным — им не впервой было расстреливать людей.
Офицер зашуршал журналом, зачитал приговор. Голос у него был глухим настолько, будто доносился из-под земли. «За измену, за убийство слуг государства, за попытку бегства и осквернение чести…» — я почти не слушал. Мысли были далеко, а глаза смотрели на белый снежок под ногами. Мелькнула горечь по Семёну, о котором не было ни вести с того момента, как нас задержали на борту корабля.
— Пли!
Тьма разорвалась резким и хлёстким звуком — будто кто-то ударил в обтянутый кожей барабан. Я вздрогнул, сбрасывая с себя путаницу тяжёлых снов, и глаза распахнулись, впуская свет керосиновой лампы, мерцающей где-то в углу. Сердце бешено билось, вырываясь наружу, разбивая рёбра, как решётку клетки. Я судорожно схватился за грудь, пальцы впились в ткань рубахи — не простой холщовой, а тонкой, льняной, с вышитым воротом.
Комната. Далеко не каземат и точно не подвал, а очень просторная, почти что гостиная, с высоким потолком, который сейчас был затянут тенями. Стены из тёмного дерева, местами покрытые потёртыми обоями с практически неразборчивым узором. Кровать, на которой я лежал, была широкой, с массивным резным изголовьем, покрытым тёмно-зелёным потёртым бархатом. Одеяло — тяжёлое, шерстяное, удобное и быстро склоняющее ко сну.
Я медленно поднялся на кровати, и мир вокруг качнулся, как палуба корабля, пробивающегося через бурю и шторм. Голова гудела, в висках стучали мелкие молотки, а во рту стоял отчётливый привкус свинца и порохового дыма. Расстрел. Снег. Выстрелы. Я провёл ладонью по груди и лицу, но пальцы не наткнулись на пятна крови или лишние отверстия в теле, а лишь обнаружили холодный пот, стекающий по лицу.
Взявшись за изголовье, я повернулся к окну, и сквозь ручейки тающего снега увидел поднимающийся золотистый диск весеннего солнца. При этом на окне были решётки, но скорее более декоративные, нежели для удержания пленников изнутри — тонкие и изящные, а не толстые и монолитные.
Тюрьма была какой-то нелепой, почти театральной, нереальной, сказочной. В углу камеры стоял письменный стол с чернильницей и стопкой чистой белой бумаги, рядом — кресло с подушкой. Подле стола был деревянный стеллаж, заставленный разнокалиберными книгами, над которым на стене висел портрет с изображением государя.
Потерев лицо ладонями, я встал, и пол под ногами оказался тёплым — видимо, нижний этаж уже отапливали. Ковёр, некогда очень дорогой и пышущий статусом, но теперь потёртый, заглушал шаги.
Сунув ноги в тапочки, я прошёлся к противоположному от кровати углу, где расположился фаянсовый умывальник с тазом и кувшином. Вода в нём была ледяной, но я с большим удовольствием плеснул содержимым таза себе в лицо, ощущая, как свежесть сгоняет пыльные остатки тяжёлого сна, который я видел много раз с момента заключения.
Единственной преградой, которая отделяла меня от свободы, была массивная дверь, сделанная из дуба, перетянутого для укрепления стальными полосами. Обед и газеты протягивали через небольшое окошко, сейчас заставленное металлической задвижкой. Снаружи была тишина — ни шаркающих сапог стражников, ни тихих голосов. Только где-то далеко заскрипела половица, но звук был слабым, затрагивающим самые отдалённые границы слуха.
Я подошёл к столу, взял верхний лист бумаги, гусиное перо и небольшой нож с маленьким лезвием, длиной не больше мизинца. Нужно было написать письмо домой, отдать приказы фабрикам и отправить весточку Мосину, который каждую неделю исправно справлялся о моём здоровье во время заключения.
Дверь открылась, и в проёме появился широкий, как шкаф, тюремный надзиратель, держащий в руках поднос с едой. Пар поднимался от чашки, пахло свежим чёрным чаем и таким же чёрным хлебом.
— Утро, ваше сиятельство, — пробормотал мужчина, не глядя мне в глаза и ставя поднос к прикроватной тумбе, — пора завтракать.
Мне не удалось ничего ответить служащему, поскольку тот скрылся моментально, шмыгнув в дверной проём и закрыв дверь. Странно, что именно этот служащий тюрьмы не просто молча просовывал мне еду через мелкое отверстие, а самолично проникал внутрь камеры, не забывая о моём статусе, несмотря на состояние заключённого. Впрочем, со мной он всё равно не разговаривал, вводя меня в ещё больший ступор.
Делать было нечего, да и желудок успел напомнить о собственном опустошении, а потому я принялся за еду. Чай был хорошим — крепким и обильно сдобренным сахаром. К тому же, даже утренние бутерброды, которые никак не стыковались с моим нахождением в статусе тюремного заключённого, тоже были сытными — с маслом, жирными кольцами рубленой колбасы и полосками сыра.
Смачно хрустя выданным мне завтраком и запивая его мощными глотками вкусного чая, я принялся рассматривать страницы принесённой газеты — трёхдневного номера «Мировых Вестей» прямиком из Риги. Газета целиком и полностью посвящалась мировой политике, а потому выпускалась всего раз в неделю, превращаясь в точную выжимку самых главных и важных событий мира.
'16 марта 1910 года
Пруссия и Саксония объединяются
Вчерашним днём в Берлине был подписан исторический акт о федеративном объединении Прусского королевства и герцогства Саксонского. Это событие уже называют поворотным моментом в европейской политике. Особую роль в этом союзе играет Саксония, чьи развитые текстильные мануфактуры, машиностроительные заводы и богатые залежи угля делают её экономическим сердцем нового государства. Берлин обещает инвестировать в саксонскую промышленность, что может изменить баланс сил в Центральной Европе.
Брожение индийской общественности
Из Калькутты поступают тревожные новости: индийская и бенгальская интеллигенция, аристократия и местные торговые гильдии начинают открыто выражать недовольство колониальной политикой Лондона. В Бомбее и Мадрасе прошли первые собрания, на которых звучат требования большей автономии и снижения налогов для торговли индийских компаний. Британские власти пока сохраняют спокойствие, но наблюдатели предупреждают: если метрополия не пойдёт на уступки, Индия может стать новым очагом волнений, поскольку ранее принявшие подданство князья Индии, согласно данным секретных источников, начинают закупать вооружение в обход британских властей.
Ирландия вспыхивает
Помимо волнений в Индии, вдобавок к проблемам для Британской короны, начинают появляться вести с Изумрудного Острова. В Дублине и Корке прокатилась волна протестов, организованных радикальными группами, требующими независимости Ирландии. Британский парламент обсуждает ужесточение контроля, но ирландские националисты, вдохновлённые успехами других антиколониальных движений, становятся всё более решительными. Лондон опасается, что ситуация может вылиться в открытое восстание, особенно если к протестам присоединятся сельские районы, где недовольство земельной политикой особенно сильно.
Падение бразильского режима
В Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу начались кровавые столкновения между правительственными войсками и объединёнными отрядами рабочих. Поводом стали новые законы, ограничивающие права трудящихся и повышающие рабочий день до 12 часов. Уличные бои уже унесли десятки жизней, а президентская администрация ввела военное положение в промышленных районах. Европейские державы с тревогой следят за событиями, опасаясь, что беспорядки могут перекинуться на другие страны Южной Америки.
Неаполитанский траур
Неаполь погрузился в траур после кончины короля Фердинанда III, правившего страной более тридцати лет. Его смерть ставит перед королевством сложный вопрос престолонаследия: наследник, принц Карло, известен своими либеральными взглядами, что вызывает опасения у консервативной аристократии. Рим и Вена уже выразили соболезнования, но многие задаются вопросом: не станет ли эта смерть началом кризиса в итальянских землях?
Японская Империя наращивает мощь