Из Токио приходят сообщения о значительном усилении военного флота и армии Японии. На воду спущены несколько новых броненосцев и крейсеров, что подтверждает амбиции страны как ведущей морской державы в Азии. Некоторые аналитики связывают это с растущей конкуренцией с Россией, Великобританией и Нидерландами в Тихоокеанском регионе. Влиятельные круги в японском правительстве открыто говорят о необходимости «защиты интересов империи», что вызывает беспокойство у соседей.'
В газете новостей было ещё много. Упоминались скандалы, связанные с подчинённой Бельгией Конго, франко-испанские договоры о разграничении колоний в Африке и до боли знакомое обострение в Боснии и по всей Иллирии, куда Австро-Венгрия ввела дополнительный контингент для противодействия славянским организациям, желающим послабления режима в регионе.
Голову кольнуло понимание, что падение Бразилии может ознаменовать начало красных революций по всей Южной Америке. Сложно сказать, как будут развиваться там события, но если правительство Бразилии падёт, то огонь Революции, к которой я мог бы приложить свою конструкторскую руку, может разгореться с двойной силой.
Когда же газета была прочитана, а до дневной получасовой прогулки оставалось меньше четверти часа, я уже готовился наслаждаться ранним весенним солнцем, но скрип открываемой двери отвлёк меня от одевания. Я уже приготовился встретить привычного тюремного надзирателя, который захочет мне что-то сказать лично, но появилось три фигуры. Двое из них, проникнув внутрь тюремной камеры, сразу же расступились в стороны, встав по бокам от металлической тяжёлой двери. По ним сразу было заметно, что это были не простые полицейские или солдаты, а бойцы внутренней разведки — опричники. Никаких особенных знаков различия на своей форме они не носили, но я успел уже достаточно плотно провзаимодействовать с «чекистами», чтобы суметь их выделять из остальной большой массы силовиков, которых в нашем государстве традиционно было немало.
Один из разведчиков с намёком продемонстрировал мне пистолет, скрытый в наплечной кобуре. Оружие было нетрадиционным даже для разведчиков, отчего стало понятно, что разработал его кто-то из сотрудников центра «Марс». Мне было непонятно, зачем угрожать оружием, если из тюрьмы сбежать мне невозможно, а до рассмотрения моего дела оставалось всего полторы недели, после чего будет выбрана мера пресечения, которая легко может стать смертельной. Однако упускать надежды я не собирался, отчего навлекать на себя ещё одну статью не собирался.
Больше всего интереса вызвал третий человек. По одной его походке можно было понять, что офицерское звание им получено не за простое сиденье в армейских кабинетах. Его легко можно было назвать гвардейцем: прямая осанка, атлетическое телосложение, рост значительно выше среднего. Черты лица же сложно было назвать особенными, он был из таких людей, которых при встрече в толпе выделить не получится и забудутся через несколько мгновений. Только лишь борода с залихватски закрученными усами заставляла глаз задержаться.
— Приветствую вас, ваша светлость, — сделал лёгкий почтительный поклон гость, после чего приложил правую ладонь с двумя искривлёнными пальцами к груди в области сердца. — Меня зовут Волконский Дмитрий Сергеевич. Подполковник отдельного корпуса Генерального Штаба.
— И вы не болейте, ваше благородие, — я пожал протянутую в приветственном жесте ладонь. — Думаю, имя вы моё знаете, и по титулу звать нет нужды. Я заключённый, и сомнительно, что могу называть себя князем. — С грустной улыбкой проговорил я, опускаясь обратно на кровать.
— Пока суд не вынес приговора, вы вправе звать себя князем, — резонно заметил подполковник, подставляя рядом с кроватью стул и садясь напротив меня. — Заседание по вашему делу будет через полторы недели. Я же прав?
— Правы. Я чуть ли не каждый час отсчитываю до суда. Учитывая, сколько душ я загубил — итоги заседания понятны уже сейчас. Единственное, на что я сейчас уповаю, так это что моему семейству останутся фабрики и мои накопления, а Семёна судить будут не столь строго. Всё же он подчинялся моим приказам.
Я не боялся откровенничать. Раз в два дня меня посещал следователь, который пытался чуть ли не клещами вытянуть из меня информацию, несмотря на то что раз за разом я выкладывал одну и ту же информацию. Потому-то все мои переживания, раскачивания, опасения и все другие эмоции уже давно были известны следователям.
— Именно об этом я направлен переговорить с вами.
— Целого подполковника на разговор с опальным князем? Как-то государство в последнее время слишком сильно распыляется кадрами.
— Вам напомнить, откуда я прибыл к вам? — На лице подполковника не появилось и намёка на улыбку.
И ведь точно. Особый корпус Генерального Штаба. О таком подразделении армии я ранее никогда не слышал. Сразу появились размышления в голове, но я понял, что нет никаких причин рассуждать, ведь сам член этого необычного подразделения сидел передо мной.
— И что это за корпус такой? Когда я по лесам бегал, то подобного ещё не существовало.
— Именно. Считайте, что ваши рассуждения, которые вы передали после своей поездки в Америку, начинают понемногу сбываться. Мир изменяется быстро, и предугадать дальнейшие события нашим аналитическим центром не представляется возможным. Потому было решено форсировать события и атаковать первым.
— Неужто война? — Я поражённо поднял брови, пытаясь представить, какой же фронт начал движение, ведь я сам не ожидал такого скорого начала крупномасштабных боевых действий.
— Не совсем, но нам предназначено сделать всё, чтобы, когда началась война, мы имели наиболее удобные позиции. — Волконский глянул на лежащий газетный свёрток. — Вижу, что вы уже в курсе событий в Индии.
— Ваших рук работа?
Я удержался от того, чтобы присвистнуть. Если новые волнения в Жемчужине Британской короны происходят благодаря посильной помощи русских агентов разведки, то это очень и очень хорошее достижение. Если этот восточный полуостров вскипит пусть даже не полностью, но частично, то англичанам придётся отвести туда по-настоящему громадные силы, чтобы подавить протесты одного из самых густонаселённых регионов.
— Пока что лишь частично. Недостаточно снабжать людей оружием — важно вложить в их головы направление, куда это оружие должно стрелять.
— И зачем вы решили за этим обратиться ко мне?
— Потому что это возможность вам сильно уменьшить наказание, которое падёт на вашу голову молотом суда. Вы искупите собственную вину кровью, работая в Индии на благо отечества. На этом настоял сам Великий Князь.
— А если я не соглашусь?
— Тогда ответите по всей строгости закона. Лишь вам решать, какой будет итог. Даю на размышления сутки.
Глава 2
Раскинувшись от заснеженных вершин Гималаев до изумрудных плантаций Малабара, от знойных пустынь Раджастхана до душных мангровых болот Бенгалии, Индия дышала тысячелетиями истории, пропитанной запахом пряностей, пылью дорог и дымом священных огней. В долинах Кашмира, где шафрановые поля сливались с лазурью озёр, а воздух звенел от переливов ситара, жизнь текла неторопливо, словно не затронутая временем. Но южнее, в джунглях Центральной Индии, где тигры скользили меж вековых деревьев, а племена гондов хранили древние обычаи, уже слышался грохот поездов, везущих хлопок и опиум в Калькутту и Бомбей.
Каждый уголок этой земли говорил на своём языке, молился своим богам, носил свои цвета. В Раджастхане, где раджпуты, потомки воинов, гордо носили тюрбаны, украшенные изумрудами, а их жёны — тяжелые серебряные браслеты до локтей, дворцы Джайпура и Удайпура сверкали розовым песчаником, отражаясь в искусственных озёрах. А в Керале, где пальмы склонялись над тихими заводями, а воздух был густ от аромата кардамона и кокосового масла, женщины в белых сари с золотой каймой шептали молитвы в храмах, стены которых были покрыты резьбой, рассказывающей эпосы «Махабхараты» и «Рамаяны».
Богатства Индии текли в трюмы британских кораблей: шёлк Варанаси, тонкий, как утренний туман; дамасская сталь Хайдарабада, клинки которой гнулись, но не ломались; кашмирские шали, такие лёгкие, что их можно было протянуть через обручальное кольцо; чай Ассама, тёмный и терпкий, словно сама земля, на которой он рос. В Бенгалии джутовые мешки грузили на пароходы, а в Гуджарате ремесленники вышивали золотом ткани для европейских аристократок. Но за этим великолепием скрывалась иная правда — опустошённые поля, где крестьяне, согнувшиеся под бременем налогов, смотрели, как их урожай увозят на экспорт, пока их дети голодали.
Махараджи, чьи предки когда-то сражались с моголами и маратхами, теперь танцевали на балах в честь короля Георга V; их сокровищницы ломились от алмазов Голконды и рубинов Бирмы, но их власть была призрачной. Британские резиденты сидели в их дворцах, курили сигары и диктовали условия, а местные правители, словно роскошные попугаи в золочёных клетках, могли лишь кивать. В Хайдарабаде низам — самый богатый человек в мире, чьи конюшни были полны арабскими скакунами, а счета в лондонских банках — миллионами фунтов, — не смел принять ни одного решения без одобрения колониальных чиновников.
А в это время в деревнях, где женщины носили воду в глиняных кувшинах, а старики вспоминали времена, когда реки были полны рыбы, а не болезней, зрело недовольство. Британские законы калечили традиционный уклад: крестьян заставляли сеять индиго вместо риса, ремесленников разоряли фабричными товарами, а тех, кто осмеливался протестовать, вешали или отправляли на каторгу на Андаманские острова.
Но даже под пятой колонизаторов Индия жила — в храмах, где горели масляные лампы, в переулках Варанаси, где брамины читали веды, в мелодиях ситара, звучавших в сумерках, в глазах садху, смотревших сквозь время. Она ждала своего часа, как тигр в зарослях, как муссон, готовый пролиться над иссушённой землёй.
Жара стояла такая, что воздух дрожал над пристанью, как жидкое стекло. Порт Кандала, куда я прибыл на пароходе, кишел людьми — босоногие грузчики с почерневшей от солнца кожей, крикливые торговцы, немногочисленные британские солдаты в светло-зелёной форме с лицами, покрасневшими от вечного пекла южного региона. Запахи, состоявшие из рыбы, специй, гниющего дерева и угольного дыма, смешались в густую, удушливую смесь, к которой ещё приходилось привыкать.