о улицам, отражаясь от стен домов, и на мгновение весь город замер, заворожённый этим зрелищем. Городские власти явно не экономили на развлечениях для всего народа. Ольга невольно прижалась ко мне, и я почувствовал, как её плечо дрожит — от холода или от чего-то ещё.
И в тот самый миг, когда последние золотые искры салюта, подобно угасающим звёздам, медленно растворялись в зимнем небе, в доме раздался оглушительный грохот. Дверь в гостиную взлетела настежь с такой неистовой силой, что оконные стёкла задрожали в переплётах, а хрустальная подвеска люстры закачалась, рассыпая по комнате тревожные блики. Ворвавшийся слуга был подобен призраку — его обычно румяное лицо теперь отливало мертвенной бледностью, широко раскрытые глаза, полные немого ужаса, отражали отблески огня из камина, создавая жутковатое впечатление, будто в них самих пляшут адские языки пламени. Его грудь судорожно вздымалась, будто он пробежал не одну версту по снежным сугробам, а пальцы, побелевшие от напряжения, впились в дверной косяк с такой силой, что казалось, вот-вот раздавят дерево в щепки.
— Ваше сиятельство… — его голос, обычно такой чёткий и подчинённый, теперь напоминал скрип несмазанных дверных петель, сорвавшийся на хриплый шёпот, в котором слышались отголоски нечеловеческого страха, — Беда…
Это единственное слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец, обжигающее, как раскалённое железо. Он не продолжил, не посмел или не смог, но выражение его лица, искажённого предчувствием катастрофы, говорило красноречивее любых слов. В его взгляде читалось нечто большее, чем просто испуг — это была та первобытная паника, что охватывает человека, столкнувшегося с чем-то настолько чудовищным, что разум отказывается принимать эту реальность.
Ольга отпрянула от меня, как от прокажённого. Тот мимолётный мост понимания, что на мгновение возник между нами под мерцанием праздничных огней, рухнул в одночасье. Её лицо вновь стало ледяной маской, но теперь в нём читалось не просто привычное равнодушие — в напряжённых уголках губ, в чуть расширенных зрачках я увидел нечто новое: инстинктивный, животный страх. Будто в тот же миг, когда слуга произнёс своё роковое слово, она уже знала — ничего прежнего больше не будет.
Моё сердце, только что наполненное тёплым предвкушением праздника, вдруг сжалось в комок ледяной боли. В ушах зазвенело, будто кто-то ударил в набатный колокол, и этот звук, нарастая, заглушал всё вокруг — и треск дров в камине, и далёкие смешки прислуги из коридора, и даже приглушённые взрывы новогодних фейерверков, ещё продолжавшиеся где-то за стенами дома. Внезапно я осознал, что дышу слишком часто, но воздуха катастрофически не хватает, словно кто-то невидимой рукой сжал мою грудную клетку в тисках.
Но слуга так и не сказал, в чём дело. Он только стоял, дрожа, и в его взгляде читалась мольба поторопиться.
Глава 18
Мне казалось, что я лечу. Карета неслась по заснеженным улицам Москвы с такой скоростью, что город превращался в размытую полосу огней и разноцветных пятен, а снег, хлеставший в стекло, сливался в сплошную белую пелену. Сердце колотилось так, будто рвалось наружу, каждый удар отдавался в висках горячей пульсацией. Я не помнил, как выбежал из дома, как крикнул Семёну, как заскочил на сиденье, не дав себе даже накинуть шубу. Рукав рубахи, прилипший к раме распахнутого окна, промерз насквозь, но я не чувствовал холода — только жгучую, всепоглощающую тревогу, сжимающую горло, как петля из колючей проволоки.
— В ангар, — рявкнул я Семёну, который завёл машину и плюхнулся за руль.
Когда мы ворвались на территорию завода, то первое, что я увидел, было зарево. Оно висело над горизонтом, кроваво-оранжевое, пульсирующее, будто живое чудовище, вырвавшееся из преисподней. Это зарево не просто освещало ночь — оно пожирало ночную тьму, выгрызая её неровными языками пламени. Каждый его всплеск оставлял на сетчатке кровавые отпечатки, каждый пульсирующий вздох этого адского светила заставлял сердце сжиматься в животном ужасе.
Отблески его, похожие на брызги расплавленного металла, прыгали по снегу, превращая белоснежный покров в грязное месиво из пепла и копоти. Они ползли по стенам соседних корпусов, оставляя за собой длинные, дрожащие тени, которые извивались, как призраки повешенных. Лица рабочих, освещённые этим дьявольским светом, казались не человеческими лицами, а страшными масками — впалые глазницы, резкие тени под скулами, рты, застывшие в немом крике. Они стояли кучкой, сгорбленные, придавленные невидимым грузом ужаса, не смея приблизиться к эпицентру катастрофы. Их фигуры напоминали стаю испуганных ворон, застывших перед лицом неведомой опасности.
Только когда я, обезумев от предчувствия, выпрыгнул из кареты и рванул вперёд, сквозь толпу, кто-то из них — молоденький мастеровой с лицом, искажённым страхом — вскрикнул, хватая меня за рукав:
— Ваше сиятельство, нельзя! Ещё рванёт! — его голос сорвался на визгливую ноту, а пальцы впились в мою одежду с такой силой, будто пытались удержать не меня, а саму смерть, рвущуюся вперёд.
Но его предупреждение утонуло в оглушительном гуле, доносящемся из эпицентра взрыва — низком, угрожающем рокоте, похожем на рычание разъярённого зверя. Воздух дрожал от этого звука, наполняясь запахом расплавленного металла и горящего масла — тяжёлым, удушающим, въедающимся в лёгкие. Где-то в глубине руин что-то с грохотом обрушилось, и в тот же миг из развалин вырвался новый язык пламени, осветив всё вокруг на мгновение ослепительно-белым светом, от которого на глазах тут же выступили слёзы.
Пожар потух не сразу, но когда он утих, то стало понятно, что от ангара осталась лишь могила. То, что когда-то было гордым ангаром — высокие своды, массивные дубовые ворота, стрельчатые окна с чугунными переплетами — теперь лежало в хаотическом беспорядке. Кирпичи разлетелись, часть из них была разрушена целиком, некоторые даже спеклись в странную массу от чудовищной температуры, а самые жуткие, казалось, взорвались изнутри, оставляя после себя пыльные красные ошмётки.
Рядом лежал фрагмент несущей балки ангара — его скрутило в затейливую спираль, будто это был не толстый стальной брус, а восковая свеча в горячих руках. Недалеко, в груде серого щебня, торчала железная арматура, концы которой разошлись и распушились. От тяжёлых полутонных ворот остались только крупные щепки, разбросанные в радиусе сотни шагов. Некоторые из них вонзились в землю, как штыки винтовок, другие обуглились до матовой черноты.
Воздух вокруг пах не просто гарью — он полностью состоял из него. Густой, маслянистый дым стелился по земле, цепляясь за сапоги, заползая в лёгкие едким, химическим вкусом. Это была не просто гарь от пороха, ведь в ней угадывался сладковатый привкус расплавленной меди, кислый оттенок подгоревшей резины и что-то ещё, отчего во рту сразу появлялась густая слюна, а глаза начали слезиться.
Но самым большим ужасом был не пейзаж вокруг, а состояние моей настоящей гордости. То, что вообще осталось от машины, теперь даже отдалённо не напоминало тот грозный механизм, над которым я работал последние месяцы. Стальной корпус, броня которого на местах достигала трёх дюймов, теперь был развернут буквально наизнанку и напоминал распустившийся цветочный бутон, а не грозную машину. Танк взгрызли как тонкую консервную банку из жести, вывороченную мощным взрывом. Тяжёлая шестиугольная башня лежала в стороне, смятая так, будто её сжимали тесками для великанов. Гусеницы, ещё недавно массивные и чётко собранные после десятков часов беспрерывного труда, теперь выглядели как расчленённые конечности, разбросанные по всему периметру.
Кабина, где должен был сидеть механик-водитель, теперь была ничем иным, как ворохом из перекрученного металла. Приборы, рычаги, вообще всё, что было выверено, отрегулировано, настроено мастерами своего дела, теперь перешло в состояние груды бесполезного лома. А посередине, там, где должен был находиться мощный дизельный двигатель, зияла пустота — механизма просто не было. Остались только обгоревшие провода, торчащие обрывками нервов, оставляя только напоминание о том, что здесь некогда билось сердце страшной стальной махины.
Я стоял, не в силах пошевелиться. Где-то рядом кричали люди, кто-то звал врача, кто-то пытался тушить тлеющие обломки, но всё это казалось далёким, ненужным. В голове гудело, будто взрыв произошёл не здесь, а внутри меня.
Кто?
Этот вопрос жёг мозг. Кто мог это сделать? Кому было нужно уничтожить его? Танк был не просто машиной — он был моим детищем, воплощением месяцев бессонных ночей, чертежей, споров, проб и ошибок. Он должен был изменить всё. А теперь…
Не прошло и десяти минут с того мгновения, когда я зашёл внутрь разрушенного ангара, как территорию производства буквально наводнили сотни полицейских, военных и опричников. Последние здесь были с самого начала — следили за сохранностью завода, но определённо сплоховали, не выполнив возложенные на них обязательства.
— Твою-то налево… — это было единственное, что смог сказать Семён, сняв с головы шапку и смотря на тлеющие руины, — Это кто же на такое способен?
— Это диверсия, Семён. Взрывчатку слишком профессионально заложили. Танк просто вывернуло наизнанку — явно знали, куда укладывать взрывчатку. Профессионально сработано.
Я посмотрел на казака и протянул руку к кисету с папиросами, который он вытянул из внутреннего кармана шинели. Телохранитель посмотрел на меня с удивлением, но всё же вынул один белый бумажный столбик с завёрнутым внутрь крепким южным самосадом. Я сунул папиросу между губ, после чего чиркнул несколько раз зажигалкой и наконец затянулся плотным сизым дымом. По лёгким словно прошлись грубой наждачкой, и я закашлялся, но эта боль смогла привести меня в чувство. Не будь рядом со мной Семёна с сигаретами, то я долго мог бы стоять в этом исступлении, неспособный соображать нормально.
— Держи, — я сунул папиросу обратно телохранителю и стал усиленно вертеть шестерёнками в голове.