Машина подкатила к особняку с глухим стуком колёс о замёрзшую землю, но я уже выпрыгивал на подъезд. Морозный воздух обжёг лёгкие, но я почти не чувствовал холода — внутри меня бушевало пламя, куда более жгучее, чем январский ветер. Дом, обычно такой тёплый и уютный, сейчас казался чужим, враждебным, его высокие окна с резными рамами смотрели на меня, как глаза недоброжелателя, оценивающего жертву.
Я шагнул в прихожую, и слуги, обычно спешившие навстречу, замерли, будто почувствовав грозу, витающую за моими плечами. Шубу я сбросил на пол, не дав её подхватить, и бряцание пуговиц о паркет прозвучало, как выстрелы в тишине. По лестнице, ведущей на второй этаж, я поднимался медленно, намеренно, чувствуя, как с каждым шагом гнев закипает во мне всё сильнее.
Дверь в комнату жены была приоткрыта, и я вошёл без стука, нарушив все правила приличия, которые так чтила моя жена. Она сидела в кресле у камина, её стройный силуэт выделялся на фоне огня, а длинные пальцы перелистывали страницы книги — какой-то научный труд западных учёных.
Она подняла глаза, и в них мелькнуло что-то — удивление, может быть, даже испуг, но тут же скрылось за привычной маской холодного равнодушия.
— Ты вернулся рано, — сказала она, и её голос звучал ровно, без тени волнения.
— Ты прекрасно должна понимать, что вообще произошло, — мои слова вырвались резко, как удар кнутом, — Потому что сегодня мне сообщили кое-что интересное. Это касается твоих благотворительных столовых.
— О чём ты? — Ольга нахмурилась и посмотрела на меня так, словно я был сбежавшим из дурдома.
— О том, что среди тех, кто напал на архив, опознали людей, которые работали в твоих благотворительных столовых на мои деньги, — я сделал шаг ближе, и теперь между нами было всего несколько шагов, — Они приходили работать у тебя, кормили страдальцев, а прямо в новогоднюю ночь едва не уничтожили мой проект, над которым я работал несколько месяцев. Хочешь сказать, что это были люди не из твоего политического кружка? Ещё и оружие у них нашли, которое потеряли многие года назад.
— Я ничего об этом не знаю, — Ольга оставалась спокойной и теперь стояла передо мной с уверенной прямой спиной, добавляя стали в глаза, — Мы с тобой договорились, что я прекращу активную политическую пропаганду взамен на финансирование тобой моих программ. Мне не было никакого смысла нарушать наши договоры.
— Хочешь сказать, что это была не ты? — я немного успокоился и сел на край кровати.
— Да. Ты представляешь, сколько в столице политических кружков, и далеко не все такие же спокойные, как мои. Да и оружие купить не так сложно. Поверь мне — в армии имеются контакты, которые готовы распродать очень многое с армейских складов.
— Я тебе верю, но есть одна нерешаемая проблема. — Следствие предполагает, что именно ты имеешь очень крепкие связи с теми уродами, которые организовали нападение на архив, и у них есть вполне себе логичные обоснования таких подозрений. Раз они работали в твоих столовых, то должны быть тебе знакомы.
— Думаешь, что нулевым результатом агенты будут недовольны? — Ольга посмотрела на меня и присела на мягкий пуф, — Можешь мне сказать, какие имена тебе передали?
Я протянул жене салфетку, на которой лично карандашом вывел разыскиваемые имена. Княгиня какое-то время смотрела в листок, дав волю эмоциям и закусив нижнюю губу. Затем она села за стол и стала быстро что-то писать на листке. Её рука двигалась на листке со страшной скоростью и такой лёгкостью, что приморский бриз мог позавидовать.
— Вот, — княгиня сунула мне в руки листок, исписанный именами, адресами, подсказками, — Здесь информация, которая может понадобиться следствию. Здесь явки и шифры для подпольной торговли армейским имуществом. Каналы сбыта там настолько страшные, что проданными «налево» вещами можно снарядить полки, если не дивизии. Продают вообще всё, начиная от портянок, заканчивая боеприпасами и зимней униформой. Крадут просто в промышленных объёмах.
— И чего ты раньше не сдала их?
— Зачем сдавать тех, кто мог быть гипотетически полезным? — жена вновь посмотрела на меня, как на умалишённого.
— А что изменилось теперь?
— А теперь они могут стать большой проблемой. Если мы хотим продавливать правильные меры сверху, то такие предатели, вооружающие террористов, станут слишком большой проблемой, — девушка ткнула в листок, — Здесь полиция или опричники смогут найти куда копать дальше.
— А вы политик, госпожа Ермакова, — я хмыкнул, аккуратно складывая листок и определяя его в нагрудный карман.
— Не уступаю мужу, — хмыкнула Ольга и отвернулась к окну.
Глава 20
Москва погрузилась в состояние тревожного ожидания, словно природа перед грозой, когда воздух становился тяжёлым и густым, а каждый звук отдаётся в ушах с неестественной чёткостью. Город, обычно шумный и полный жизни, теперь казался застывшим в напряжении. Улицы, украшенные к Новому году гирляндами и фонарями, выглядели неестественно яркими на фоне всеобщей тревоги. Прохожие спешили по своим делам, бросая опасливые взгляды на патрули солдат и полицейских, чьи лица были напряжены, а руки лежали на затворах винтовок. Даже дети, обычно беззаботные и шумные, чувствовали неладное — их игры стали тише, а смех реже.
После моего сообщения опричникам о контактах и местах, где революционеры снабжались оружием, всё изменилось в одночасье. В ту же ночь по всем участкам разнеслись приказы, зазвенели телефоны, застучали пишущие машинки, заполняя протоколы на ещё не арестованных. Кабинетные чиновники, обычно медлительные и бюрократичные, теперь работали с пугающей эффективностью. К утру первые сводки уже легли на стол генерал-губернатора, а к полудню улицы наполнились непривычным гулом — новогодние праздники были испорчены.
Полицейские наряды, усиленные солдатами и агентами в штатском, двинулись по заранее составленным маршрутам — в трактиры, где собирались подозрительные личности, на склады, где могли храниться похищенные или неучтённые партии вооружения, в доходные дома, где снимали комнаты люди с подозрительным родом занятия. Первые аресты прошли быстро и без особенной пыли — многих брали прямо в постелях, после ночного сна, не дав опомниться, выволакивали во дворы в нижнем белье, прижимали лицами в холодные заборы и обыскивали с профессиональной силовой беспощадностью. Но к вечеру, когда новости разнеслись по городу, сопротивление уже начало нарастать. Просто не было человека в столице, который не знал о том, что верные псы Александра Александровича рыскают по городу в поисках революционеров и связанных с ними коррупционеров.
На Большой Ордынке группа из пяти человек, связанная с подпольной агитационной типографией, встретила подходящую к дому полицию выстрелами — первый отправленный за ними отряд, не ожидавший яростного сопротивления, отступил, оставив на лестнице одного из своих сотрудников. Меньше чем через час дом был оцеплён опричниками с карабинами и автоматами, а перестрелка, короткая и яростная, с несколькими взрывами гранат, закончилась тем, что трое сопротивляющихся были застрелены на месте, а двое, попытавшихся бежать через крыши, оказались сброшены вниз и схвачены. Их доставали в участок с переломами, но живыми — высшее начальство требовало как можно больше задержанных для показательных процессов, а мёртвые не смогут дать показаний.
В районе Хитрова рынка, этого вечного рассадника преступности и революционной смуты, операция превратилась из обычного задержания в настоящую зачистку. Местные, давно привыкшие к периодическим полицейским облавам, на этот раз встретили полицию не привычным для служителей правопорядка бегством, а плотным отпором. Из подворотен полетели камни и бутылки, с крыш сыпали кирпичами и кусками черепицы, а в узких переулках полицию ожидал сброд с ножами. Один из них, не старше шестнадцати, с лицом, искажённым оспой, бросился на офицера с обрезом — тот встретил почти в упор, и мальчишка рухнул на землю, обагрив снег тёмно-алой лужицей. Его товарищи разбежались, но ненадолго — конные полицейские к утру большинство переловило, закидывая задержанных в переполненные камеры, тогда как самые удачливые прятались по подвалам, понимая, что Москва для них перестала быть такой гостеприимной.
Особое внимание уделялось армейским складам — именно там, по данным разведки, коррумпированные чиновники годами продавали оружие революционерам. На складе у Семёновской заставы обыск выявил недостачу двухсот винтовок и десяти ящиков патронов — дежурный офицер, бледный как мел, клялся, что ничего не знает, но когда жандармы начали обыскивать его квартиру, в дымоходе нашли пачку денег с пометками, совпадающими с теми, что были изъяты у арестованного посредника. Его вывели под конвоем, и по пути в тюрьму он пытался перерезать себе горло осколком стекла, спрятанным в рукаве, но был остановлен — смерть казалась ему более лёгким выходом, чем предстоящий допрос.
К третьему дню операция приобрела системный характер — аресты шли волнами, по заранее составленным спискам, и если сначала брали только явных подозреваемых, то теперь сети затягивали всё шире. Взяли владельца оружейной лавки на Мясницкой, у которого под прилавком нашли партию карабинов Мосина, переделанных под манер известного кулацкого обреза. Задержали студента-технолога, разрабатывавшего чертежи самодельных бомб в своей комнате в Лефортово. Вычислили курьера, перевозившего динамит в двойном дне чемодана — его взяли на вокзале, когда он уже садился в поезд до Киева. Каждый арест давал новые имена, новые адреса, и жернова системы начинали крутиться быстрее, перемалывая не только виновных, но и тех, кто просто оказался рядом.
Жестокость была не самоцелью, а инструментом — никто не пытал арестованных на допросах, но и не церемонился. Тех, кто молчал, оставляли в карцерах на сутки без воды, тех, кто сопротивлялся, приковывали наручниками к трубам в позах, не дающих уснуть. Один из задержанных, бывший артиллерийский офицер, устроил драку в камере и был усмирён ударом приклада в живот — когда он очнулся, следователь положил перед ни