— Никто и не говорит, что ты закон земной и небесный нарушаешь. Просто очень на него ты сильно смахиваешь, а имя твоё всё больше на болезнь смахивает. Потому давай мы тебя по-простому звать будем, как мне на язык лучше ложится.
Мы сели в машину и быстро двинулись в сторону ближайшего города. Бронсон молчал и уверенно держал машину на дороге. К сожалению, здешний край знал слишком немного знал о асфальтированных дорогах, а потому нам приходилось трястись на целой горе ухабов, из которых и состояли здешние дороги. Конечно, амортизация машины работала исправно, но ничего приятного из этой поездки извлечь не получалось.
— Бронсон, ты мне скажи честно, дружище, меня кто сегодня на заводе ждёт? — я смотрел на тонкий фанерный планшет, на котором были зацеплены листы с последними отчётами в которых царил полный бардак.
— Управляющий заводом. Он как только узнал, что вы прибыть собираетесь, то безвылазно сидит на производстве. Его будто раствором цементным приклеили. Всё указания раздаёт, рабочим вопросы раздаёт.
— А на заводе имеются сейчас старшие смен?
— Конечно. Приезд князя приездом, но работа продолжаться должна.
— Ты в лицо их знаешь?
— Конечно, ваша светлость. С каждым лично знаком. Мастеровых многих тоже лично знаю.
— Тогда действуем таким образом, Бронсон. Я когда к управляющему прибуду, то ты зови всех рабочих в кабинет. Мне с ними переговорить надобно. Только тех вези, которые авторитет среди остальных имеют, чтобы общее настроение всего остального завода передать смогли.
— Понял вас, ваша светлость. Приведу всех — там не меньше десятка человек будет. Все авторитетные, давно работают, могут сразу за всех слово держать.
— Отлично. Таких мне и необходимо заполучить.
Кабинет управляющего заводом оказался именно таким, каким я его и ожидал увидеть — просторным, но до безобразия перегруженным ненужной роскошью, словно хозяин этих стен пытался компенсировать отсутствие вкуса количеством дорогих безделушек. Стены, обитые тёмным дубом, были увешаны портретами прежних владельцев завода в массивных золочёных рамах, причём изображения старика Щербатова занимали почётное место прямо за спиной управляющего — словно незримый надсмотрщик, наблюдающий за происходящим. На огромном дубовом столе, покрытом зелёным сукном с вытертыми от времени пятнами, царил организованный хаос — кипы бумаг, чернильные приборы с засохшими чернилами, несколько телефонов с потрёпанными шнурами, а между ними — серебряный подстаканник с недопитым чаем, в котором плавала полурастворённая ложка варенья. Воздух был густым от запаха табака, дорогих духов и чего-то затхлого, будто здесь годами не открывали окна.
Сам управляющий, Ипполит Семёнович Глуховцов, встретил меня у дверей с таким подобострастием, что у меня невольно скривились губы. Он был невысок, плотно сбит, с лицом, напоминающим мокрую булку — рыхлым, бледным, с мешками под глазами и вечно влажным лбом, который он то и дело вытирал платком. Его сюртук, дорогой, но явно тесный, обтягивал живот так, что пуговицы казались готовыми отлететь в любой момент, а жирные пальцы с коротко остриженными ногтями беспокойно перебирали край стола, будто ища точку опоры.
— Ваша светлость, какая честь! — его голос звучал неестественно высоко, словно он нарочно поджимал горло, чтобы казаться услужливее. — Мы так ждали вашего визита! Всё подготовлено, всё устроено, как вы приказали!
Он засеменил вокруг меня, как перепуганный бульдог, то поправляя несуществующие складки на моём пиджаке, то торопливо смахивая пыль с кресла, которое и так выглядело безупречно чистым. Его глаза, маленькие и блестящие, как у грызуна, бегали по моему лицу, выискивая признаки одобрения, но найдя лишь холодную отстранённость, он засуетился ещё больше.
— Вот здесь, ваша светлость, вы можете расположиться, — он указал на кресло за своим столом, словно предлагая мне занять его место, — а я пока доложу о текущем положении дел. У нас всё идёт по плану, ну, почти по плану, небольшие задержки с поставками угля, но это временно, совсем временно!
Я молча обошёл стол и сел в кресло, нарочно не приглашая его садиться. Мои пальцы потянулись к ближайшей папке с отчётами, но Глуховцов тут же загородил её собой, залепетав что-то о том, что бумаги ещё не систематизированы, что нужно время, что…
— Ипполит Семёнович, — я прервал его мягко, но так, что он сразу замолчал, — вы управляли этим заводом при покойном князе. Скажите мне честно: сколько времени потребуется, чтобы навести здесь порядок?
Его лицо дрогнуло, на лбу выступили капли пота, которые он тут же вытер платком.
— Порядок? Да у нас полный порядок, ваша светлость! Просто небольшие… нюансы, временные трудности…
Я откинулся в кресле, изучая его реакцию. Всё в нём кричало о лжи — дрожащие руки, бегающий взгляд, нервные подёргивания губ. Этот человек годами покрывал воровство, мирился с халтурой, закрывал глаза на нарушения — и теперь боялся, что правда всплывёт.
За окном кабинета послышались шаги — Бронсон вёл рабочих. Скоро здесь соберётся десяток мастеров, и тогда я услышу правду. А пока… пока я наслаждался тем, как Глуховцов ёрзает на месте, словно школьник, пойманный на списывании.
— Садитесь, Ипполит Семёнович, — я указал на стул напротив. — Давайте поговорим начистоту. Пока у нас есть время до прихода остальных.
Глава 22
Дверь кабинета закрылась за Глуховцовым с тихим, но многозначительным щелчком. Он ушёл, оставив после себя шлейф беспокойства и запах дешёвого одеколона, смешанного с потом. Воздух, казалось, сразу стал чище, но ненадолго — вскоре его заполнили другие звуки и запахи: тяжёлые шаги, скрип сапог, приглушённый шёпот.
Я не любил подобных бывшему управленцу людей. Он был человеком, который готов был продать вообще всё, включая собственную душу и мать для того, чтобы получить прибыль. Они были склизкими, неприятными, противными, но стоит отдать должное этим людям — они умели проживать эту жизнь. Обычно у них получалось словно паразит присосаться к кому-то более сильному, занимая управленческие должности и понемногу присасываясь к денежному потоку.
Бронсон ввёл в кабинет рабочих, и я впервые увидел их во всей красе. Эти люди были плотью и кровью завода. Их руки, покрытые ожогами и мозолями, знали каждую шестерёнку, каждый станок лучше, чем любой управляющий. Их лица, изборождённые морщинами от копоти и усталости, хранили историю этого места — историю, которую кто-то пытался стереть ложными отчётами и украденными деньгами.
Их было десять человек. Они вошли не спеша, словно боялись раздавить дорогой паркет своими грубыми подошвами. Их лица, обветренные и закопчённые, выражали смесь любопытства и настороженности. Они стояли у двери, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе. Одни сжимали в руках потрёпанные картузы, другие прятали ладони за спину, будто стесняясь своих мозолистых пальцев.
— Проходите, садитесь, — я жестом указал на стулья, расставленные полукругом перед столом. — Мы здесь не для формальностей.
Стулья скрипели под их весом, но выдерживали — крепкие, как и сами эти люди. Они переглянулись, и в их взглядах читалось недоверие. Сколько раз рабочие слышали подобные слова от начальства, только чтобы потом снова остаться один на один со своими проблемами?
Они переглянулись, но не двинулись с места. Первым сделал шаг вперёд высокий, широкоплечий мужчина с седыми висками и глубокими морщинами вокруг глаз. Его звали, как я позже узнал, Фёдор Кузьмич, и был он старшим литейщиком.
— Ваша светлость, — начал он, голос его звучал глухо, словно из-под земли. — Мы не привыкли к таким кабинетам. Да и к разговорам с князьями тоже.
— Тогда давайте привыкать, — я улыбнулся, стараясь, чтобы это выглядело искренне. — Потому что отныне такие разговоры будут частыми.
Фёдор Кузьмич медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, напоминающее надежду — тусклую, почти угасшую, но ещё живую. Он повернулся к остальным, и они, словно по невидимой команде, начали рассаживаться. Их движения были осторожными, будто они боялись, что стулья развалятся под ними, как многое на этом заводе.
— Я здесь не для того, чтобы слушать отчёты управляющих, — я откинулся в кресле, демонстрируя, что мне некуда спешить. — Я здесь, чтобы услышать правду. От вас.
Тишина повисла в воздухе, густая и тяжёлая. Они смотрели на меня, на стол, на свои руки — куда угодно, только не друг на друга. Потом Фёдор Кузьмич вздохнул и первым нарушил молчание.
— Правда, говорите… — он провёл ладонью по лицу, оставив на лбу тёмную полосу от сажи. — Правда в том, что завод еле дышит. Станок ломается — чиним своими силами. Уголь привозят гнилой и мокрый зачастую, а иной раз и поставки сильно меньше, чем в отчётах написано — топим чем придётся. Зарплату задерживают — молчим, потому что иначе уволят. А куда нам идти?
Его слова стали сигналом. Как будто плотина прорвалась, и поток горьких признаний хлынул наружу. Один за другим рабочие начали говорить, и каждый их рассказ был похож на крик души, долго томившейся в темноте.
— Глуховцов только и знает, что воровать да отчёты подделывать, — вступил другой, коренастый мужчина с перебитым носом. — У нас в литейке третий месяц формы новые нужны, а он деньги на них разворовал. Работаем на старых, брак за браком гоним, а что поделать нам остаётся?
— А в кузнице? — перебил его третий, молодой парень с горящими глазами. — У нас молот на ладан дышит, каждый день молимся, чтобы не разлетелся. А если разлетится — кому голову снесёт, тому и не повезло. Глуховцову хоть бы что!
— Зарплату по ведомости должны выдавать, а нам половину задерживают, — добавил четвёртый, пожилой мастер с дрожащими руками. — Говорят, нет денег. А где они? В карманах у управляющего осели?
Я слушал, не перебивая, лишь изредка делая пометки в блокноте. Их голоса сливались в единый гул, полный горечи и злости, но за этим гулом сквозило нечто большее — отчаяние. Они не просто жаловались, они кричали о помощи, и этот крик, наконец, достиг ушей того, кто мог что-то изменить.