итаю невозможным, что центр всей русской деятельности ’ перенесется туда — и, может быть, не спорил бы, если бы кто-либо указал на практически осуществимый план переселения на юг и заведения там чего-нибудь. Но раз вся наша [практика?] на севере, то, по-моему, не надо мечтать о юге, потому что и для севера нас не хватает».
А. А. Корнилов с приютинцами, находящимися в Варшаве, вообще не понимали суть разногласий по поводу двух Приютино — северного или южного. Они заявляли, что считают безусловным и единственно правильным Приютино «великорусское». Были и другие предложения, правда, сведения о них очень скупые. Л. А. Обольянинов рассматривал Приютино в качестве земледельческой колонии, но что конкретно он имел в виду, сказать было сложно, так как какое-либо подробное описание он не давал. Другое предложение поступило от Сергея Ольденбурга в период пребывания его в Мюнхене и касалось покупки дома в Петербурге. Предложение было хорошим, но оно лишало возможности иметь общение с деревенским людом, и, следовательно, те задачи, которые были связаны именно с деревенским Приютином, не решались.
Единого решения, где же устраивать Приютино, выработано не было. Обсуждались и другие вопросы построения приютинской жизни. Например, споры вызвал вопрос об общности имущества, по которому однозначный ответ дать было непросто. В письме к Федору Ольденбургу Дмитрий Иванович не мог сдержать своих эмоций и восклицал: «Меня очень разбирает охота поколотить Влад[имира] Ив[ановича]. Общность имущества! Братство! Ведь это все чепуха при теперешнем положении наших дел. Кто будет распоряжаться общим имуществом — когда всякий ничего не знает про других. Пока нет признанно[го] центра и объекта приложения сил — до тех пор как же может быть общность? Ведь общность имущества предполагает непременно или распорядителя, или принцип распределения, или определенную общую цель».
В другом письме, адресованном Гревсам, Д. И. Шаховской высказывался в том же тоне: «…толки об общности имуществ без определенной цели, без организации или совместной деятельности — вздор — и это так просто и ясно, что спорить с этим, кажется, нельзя. Должен быть или какой-нибудь принцип распоряжения общим имуществом, или распорядитель, или общая мысль, определяющая всю жизнь, или совместная деятельность. Что же тут ужасного? А так как я именно стремлюсь к об1цности имуществ (хотя, по-моему, это не есть необходимое условие — т. е. именно такая общность, где я прямо распоряжаюсь деньгами другого — сознание того, что все общее — мировое — для меня совсем другое дело), — то и хочу большего согласия мыслей и совместной деятельности».
В итоге своих рассуждений Д. И. Шаховской сделал вывод: «Я уверен, что в ваших с Владимиром проектах есть много практически совершенно бессмысленного — и не вижу, почему мне этого не замечать и что тут нехорошего?» В письме Сергею Ольденбургу звучит та же мысль: «Очень мы с Тобой согласны и во взгляде на Приютино. Совсем так. Помогай нам. А то Владимир и отчасти Иван совсем, совсем другое пишут. Согласен совершенно и насчет того, что нельзя теперь принимать новых приютинцев».
Можно только удивляться тому эмоциональному напору и той энергии, с которыми Дмитрий Иванович добивался ответов от друзей. Так, например, Гревсам он писал: «И если Приютино не дача (я изо всех сил бьюсь и никак не могу добиться ответа, Вы-то смотрите ли на Пр[иютино] прежде всего как на дачу или нет?), то оно и должно непременно служить этой задаче». В. И. Вернадскому: «Если между нами обмен мыслей не станет оживленнее, то для меня несомненный факт, что братство как попытка совместной деятельности будет приносить нам гораздо больше вреда, чем пользы».
Вопросы, требующие выяснения, оставались. «Сообщения письменные с компанией у нас теперь очень плохие». Вместе с тем Д. И. Шаховской не переставал в своих письмах друзьям указывать: «С моей стороны немыслимо большее напряжение братской деятельности, какая есть теперь»; «…я, может быть, гублю всю жизнь Анюты из-за братства, а Вы всех моих усилий не замечаете и ничего с ними не связываете, как будто их и нет вовсе. Так что на деле все усилия эти и пропадают даром. Сижу я в Малашкине один. Перестраивают дом. Я руковожу этим делом, которого не понимаю и которым не интересуюсь»{183}.
Семейные дела Д. И. Шаховского шли далеко не гладко, в отличие, например, от Ольденбургов. «Смотря на Вашу Вишерскую жизнь, — писал Д. И. Шаховской, — я как-то все удивлялся, как это Вы беззаботно и спокойно живете. Я говорил это Сергею. У нас ведь совсем, совсем не то… А сладить-то с этой жизнью мы не умеем, но и прожить так спокойно и беззаботно хоть один день, как Вы живете все дни, мы не можем. Имейте это в виду по отношению к Анюте. Собственно, трудно выдумать для нее условия хуже нашей жизни… Не говоря уже о большой дружной семье (ведь это всегдашняя мечта Анюты, такая мечта, что видеть этого она у чужих не может без чувства боли по своему одиночеству)». Анна Николаевна постоянно болела. Половину зимы супруги жили врозь, другая половина проходила в различных заботах. В общем, счастливой семейную жизнь Шаховских не назовешь…
А между тем Дмитрий Иванович продолжал работать в Весьегонском уезде. Дела в земстве требовали все большей отдачи сил и времени, так что спокойно заниматься чем-либо еще было чрезвычайно трудно. Укрепиться на земле, как того требовали задачи Приютина и хотелось бы самому Д. И. Шаховскому, было непросто: «Я спешу разрушить иллюзии, которые могут создаться у людей, мало знающих нашу жизнь и судящих о ней по словам былых наблюдателей. Мы, т. е., собственно, Анюта, несем тяжесть деревенской жизни, но нисколько или очень мало приобретаем силу деревенских людей. В сущности, я менее тружусь физически, чем трудился в Петербурге, шагая из конца в конец по улицам его; настоящих знаний приобретается тоже мало. Больше приходится возиться с очень противными денежными делами, настоящим образом входить в хозяйство почти не приходится. — Так что: 1) может быть, нам будет не под силу и мы сбежим; 2) я не являюсь уместным деревенским жителем и надежным корнем служить не могу»{184}.
К тому времени появилось еще одно место для Приютина — это было имение Лопатино в Тверской губернии около Родичевых. В письме Ф. Ф. Ольденбургу от 13 февраля 1889 года Д. И. Шаховской пишет: «Обсудите еще вопрос о Лопатине. Сережка очень стоит за него. По-видимому, и Владимир не будет спорить»{185}. Решать, где же должно быть Приютино, надо было скорее. Ввиду необходимости участвовать в общественной деятельности уезда — одной из задач, возложенных на Приютино, Д. И. Шаховской выставлял сроки — до лета 1889 года, когда должны были происходить новые выборы в земства.
Итак, по результатам обмена мнениями были сформулированы итоговые вопросы, на которые предстояло ответить:
— Осуществлять ли Приютино только при полной уверенности в том, что можно удовлетворить в данном случае всем условиям или же возможно немедленное осуществление сносного Приютина при условии с течением времени его изменения на другое?
— Согласны ли Вы, что Приютино должно быть окончательно осуществлено к 30 декабря 1888 года?
— Желаете ли Вы, чтобы Приютино давало нам надежное орудие общественной деятельности — земской?
— Находите ли нужным выступать нам на поприще земской деятельности на выборах 1889 года?
— Согласны ли признать Приютиным Малашкино?
— Желаете ли основания Приютина в Вернадовке?
— Желаете ли покупки имения где-либо на юге?{186}
Последним сроком ответов на эти вопросы названо было 1 октября 1888 года. Как сложилась ситуация в дальнейшем, можно представить по содержанию письма Д. И. Шаховского: «Сегодня 14 октября, 9 месяцев прошло от написания письма, а большинство прочитало его только в последний месяц. Нет лучше иллюстрации на тему, как почти невозможна для нас при настоящих условиях общая деятельность и как существование наших отношений гибельно должно действовать на всякие порывы, на то, что способно возбуждать самый благородный «трепет». Никакой энтузиазм не может выдержать столь продолжительного испытания. Конечно, он возбудится снова, но этот первоначальный порыв не поддержится, а будет прямо убит компанией».
«Я сравниваю компанию с каким-то растением, которое чувствует надобность врасти в землю, но не имеет корня и волочится по земле отчасти по веяниям ветра, отчасти по внешним замыслам. Мы, нижняя часть компании, примыкающая к земле и стремящаяся за что-нибудь уцепиться и во что-нибудь врасти. Но ни за что не укрепляемся и ни во что не врастаем, не даем компании устойчивости и платимся своими боками за близость к земле, о которую бьемся и с которой не можем укрепиться».
Как же тогда возможно было работать? Ведь надо же что-нибудь делать. План предложил опять-таки Дмитрий Иванович, который был уверен в одобрении его со стороны Федора и Сергея Ольденбургов и полном неодобрении и отказе «подчиниться компанейскому решению со стороны Владимира». Суть плана состояла в том, что «мы должны готовить из себя писателей, а из русского общества аудиторию — до лучших дней, время наступления и характер которых, разумеется, много будет зависеть от усилий если не нас, то единомышленников наших». «Педагогическое дело — великое дело, ужасно трудное, но жизненное, как всякий переход от мечтаний к делу». Шаховской предложил перечитать до 30 декабря некоторые статьи и книги, например, Кеннана, Вл. Соловьева, «Вестник Европы» за 1889 год, В. Мати «В 2000 году», В. Гюго «Отверженные», и затем по возможности обменяться впечатлениями о прочитанном. Затем предстояло «вступать в литературу, кто как сможет», чтобы способствовать изо всех сил просвещению русского общества.
Кризис с организацией Приютина нарастал. В письме от 17 июня 1888 года Шаховской писал: «Замечательно хорошо Федор предложил сказать каждому, что он думает делать компании. Кажется, только я и сказал: Да! А что я сказал: [цепочка такова]: