Как я и предполагал, благодетелей, готовых взять на себя заботы о целой деревне, не нашлось. Более того, Зайберту некогда искать добрых самаритян: у него не вышло устроиться на новую должность и он вынужден работать «свободным художником». Разумеется, его статьи с охотой берут в национальные газеты и журналы, но гонораров ему не хватает, и он мечется по городу в поисках заработка.
Ну что ж, будем трепыхаться, пока есть силы. Авось Бог не выдаст, а свинья не съест.
Глава 27. Пионерка и крест
1.Алов устроил Гале разнос:
– Ты говорила, что Рогов в отпуске? Да он давным-давно в Москве! Мне сегодня звонили из Центрального аэродинамического института: на их территории есть церковь, и он устроил в ней приют для бродяг, и подбивает иностранцев помогать им.
– Я ничего не знала… – лепетала Галя.
Ее веки пылали, в горле застыл комок. Почему Клим не позвонил ей и не сказал, что вернулся?!
– Что-то здесь нечисто! – повторял Алов, потрясая желтым крючковатым пальцем. – Иди к Рогову и без обстоятельного доклада не возвращайся!
Галя как во сне добралась до Чистых Прудов.
– Ой, кто пришел! – воскликнула Капитолина, открывая ей дверь. – Барин, глянь, какая гостья к нам пожаловала!
Галя вздрогнула: ее уже называют тут «гостьей»?
Клим сидел за «Ундервудом» и дописывал статью – сам, без ее помощи.
– Подожди минуту – мне надо кое-что доделать.
Он листал словарь и что-то писал в блокноте, а она сидела напротив и терзала полотняную ручку от сумки – пока та не оторвалась.
«Чужой… совсем чужой!» – думала Галя, глядя на сосредоточенное лицо Клима.
– В ОГПУ знают о том, что ты устроил в лютеранской церкви, – проговорила она.
Клим наконец оторвался от бумаг.
– А какое им дело?
– Ты что – действительно не понимаешь? Иностранные подданные не имеют права вмешиваться во внутренние дела СССР! Это враждебные действия по отношению к Советской власти!
– Это просто частная благотворительность.
– Нет у нас никакой благотворительности! Всем, кому надо, государство и так помогает.
Не помня себя, Галя вскочила.
– Ответь мне – почему немцы? Мы же с ними воевали… Они стольких людей погубили во время Мировой войны!
– Эти немцы – советские граждане: они никого не губили.
– Мне без разницы! Как ты мог помогать им, когда нам самим нужна помощь?
Клим скрестил руки на груди.
– Ты ревнуешь, что ли?
– Да, ревную! – в сердцах отозвалась Галя. – Ты уехал неизвестно куда, ничего мне не сказал, а потом выяснилось…
Она зажала рот ладонью, чтобы не зарыдать.
– Я не хотел, чтобы об этой истории узнало твое основное начальство, – сказал Клим.
– И ты поэтому отстранил меня от дел?
Он кивнул.
– Да я уволюсь из ОГПУ – ты только скажи! – страстно воскликнула Галя. – Мне ничего от них не надо – ни талонов, ни жалования… Я никогда не предам тебя!
Клим укоризненно посмотрел на нее.
– Спасибо, конечно… Но если ты уволишься, у тебя будут большие неприятности.
– Ну и пусть! Я люблю тебя!
Галя ждала его ответа, но Клим сказал совсем не то, на что она надеялась:
– Не корми Китти шоколадом, ладно? Оказывается, она именно от этого болела.
– Так мне завтра выходить на работу? – помедлив, спросила Галя.
– Выходи. – Клим показал на стопку конвертов, лежавших на столе. – Все это надо будет разнести по адресам.
2.По дороге домой в Галиной голове сложился новый план: ей надо было уволиться из ОГПУ. Капитолина скоро выйдет замуж, ее чуланчик освободится, и Галя переедет к Климу.
«Надо будет – прислугой ему стану!» – самозабвенно думала она, и эта мысль показалась Гале правильным ответом на все вопросы.
Придя домой, оно обнаружила, что дверь в ее комнату не заперта, а на столе лежит записка, написанная рукой Таты:
Дарагая мама и товарищи! Используйте мою смерть для борьбы с кладбищами и религиозным дурманом, а то могилы занимают многа земли а пользы от них никакой. Вместо кладбищ должны быть парки со спортивными плащадками, штобы люди играли в валейбол.
Да здравствует великий Ленин!
Тата Дорина
Галя в изумлении смотрела на записку: откуда она взялась? Где Тата? Что с ней случилось?
Из шкафа раздалось тихое сопение, и Галя рывком открыла обе дверцы.
Закинув руки за голову, Тата лежала на своем тюфячке.
– Ты как тут оказалась?!
– Приехала зайцем на пригородных поездах, – убитым голосом отозвалась Тата.
– Ты сбежала из интерната?! Но почему?
– Они сказали, что исключат меня из пионеров.
– За что?
– За крестик!
Татино лицо скривилось, и она тихонько завыла.
– Я им сказала, что у меня папа – комиссар, и что он только две вещи мне оставил – пепельницу и крестик, и поэтому я его ношу. А они мне не поверили и сказали, что я нарочно наговариваю на отца, чтобы прикрыть свою религиозность. Я не дам им исключить меня из пионеров – я лучше умру! Только ты отправь меня в новый крематорий – тот, который в бывшей церкви Серафима Саровского. Сейчас там установили новые печи из Германии: за два часа от тебя остается лишь килограмм фосфорнокислого кальция. Это нам лектор из общества «Друзья кремации» объяснил.
Галя без сил опустилась на скамью. Историю про крестик она выдумала – иначе Тата не соглашалась его носить.
«Никакого переезда к Климу не будет…»
– Ну и хорошо, что ты вернулась, – неживым голосом произнесла Галя. – Я страшно по тебе соскучилась.
Тата так изумилась, что аж привстала на своем тюфячке. Голова ее запуталась в висевшей на вешалках одежде.
– Ты что – совсем на меня не сердишься? – спросила она, раздвигая полы юбок.
Тата перебралась к матери на скамью, и они долго сидели, обнявшись, и плакали.
– Я думала, что ты замуж за дядю Клима собралась, – всхлипывала Тата. – Я не хотела вам мешать…
– Да бог с тобой! У нас и разговора-то такого не было.
– Это очень хорошо, что ты разобралась в его гнилой сущности! С такими типами надо бороться! И еще у него надо забрать Китти – как думаешь, это можно сделать? Давай напишем в органы, чтобы нам отдали ее на воспитание?
Тата была безнадежна. Ее не возмущало то, что интернатские дети лезут в ее дела, именно потому, что она сама была готова указывать окружающим, как им жить, что носить и во что верить.
Галя не могла спасти своего ребенка: разрыв поколений – трагический и безысходный, – привел к тому, что они вообще не понимали друг друга.
«Что же мне теперь делать?» – в растерянности думала Галя.
Она должна была принести в жертву либо себя, либо ребенка. Вернешь Тату в интернат, и безжалостные пионеры затравят ее, а если она останется в Москве – значит, о собственной личной жизни можно забыть.
В дверь постучали.
– Эй, Галина! – послышался голос Митрофаныча. – Принимай работу – сегодня письмо из Нижегородского архива прислали!
В щель под дверью влетел большой надорванный конверт.
3.Галя пошла в ванную, разожгла колонку, но так и не залезла в воду. Она сидела на полу под сохнувшими на трубе тряпками и, рыдая, разбирала архивные выписки.
Мужчина, которого Галя любила больше жизни, все время лгал ей. Он родился в семье окружного прокурора, был дворянином и наследником крупного состояния. В 1917 году он приехал в Нижний Новгород, будучи аргентинским, а не американским подданным, – об этом имелось свидетельство из участка, где он проходил регистрацию. В 1919 году Клим работал в газете «Нижегородская коммуна» – вот, пожалуйста, сведения об уплате профсоюзных взносов.
А вот выписка о регистрации брака с Купиной Ниной Васильевной – декабрь 1918 года. Венчались они в Георгиевской церкви – той самой, о которой Клим так сокрушался.
Была еще справка из военкомата: в разгар наступления Деникина товарищ Рогов (тогда еще товарищ, а не мистер!) выехал на фронт в качестве руководителя бригады красных агитаторов. После этого никаких известий о нем не было.
Все это могло означать только одно: Клим Рогов перешел на сторону белых, эмигрировал, а потом вернулся в СССР, чтобы разыскать жену. Но она ему отказала: этим и объяснялась «рождественская история» и все то, что последовало за ней.
А ребеночек у них был не родной.
Первой мыслью Гали было броситься к Алову и сдать Клима с потрохами. Бумаг, которые ей достались, было достаточно, чтобы погубить его – даже если он не имел никакого отношения к белогвардейским организациям.
В ее памяти всплыл окровавленный «воронок» и веселый Ибрагим со шлангом. Алов будет счастлив и выпишет Гале пару фунтов повидла или отрез габардина, Тата будет довольна…
Галя поднялась, открыла заслонку на водогрейке и принялась совать бумаги в тлеющие угли. Пламя взметнулось вверх, и в лицо Гале пахнуло жаром.
В дверь постучала соседка тетя Наташа:
– Чего у тебя там горит? Развела вонь на весь коридор!
– Я сейчас… сейчас… – бессмысленно повторяла Галя.
Плевать, что Клим белогвардеец! Пусть он будет хоть террористом – она не могла без него жить.
4.«Книга мертвых»
Кажется, я загнал себя в идеальную ловушку: я не могу уволить Галю – иначе она окажется на улице в буквальном смысле слова: ведь ее тут же погонят из ОГПУ как «не справившуюся». Но если она приходит ко мне на Чистые Пруды, на улице оказываюсь я, потому что это единственный способ оградить себя от ее приставаний.