царицы, Роксолану. В свое время царице понадобилась служанка из рабынь; ей доставили на выбор их много с константинопольского рынка: сарацинок, славянок, негритянок. Но она выбрала одну, самую красивую, Роксолану, только что привезенную купцом из Киевской земли. Роксолану царица полюбила и дозволяла этой служанке ходить в спальню.
Тащили Роксолану бесчисленными темными переходами подземелья. Дворцовый евнух сунул ей тряпку в рот и сжимал ее руками, как клещами. Наконец втолкнули в затхлое, холодное, заплесневевшее помещение с каменным ложем у стены, с орудиями пыток, с железным кольцом для цепей. С потолка свешивалась толстая веревка, в углу теплилась лампадка перед темным образом Христа в венце из шипов. Посередине этого склепа имелось четырехугольное отверстие, уходящее вниз, в темноту. Туда бросались тела после истязаний. Не было в подземелье ни одного окна, и воздух был настолько зловонен, что трудно было дышать. Сердце Роксоланы билось, как подстреленная птица. Когда евнух втолкнул ее в это помещение, она в страхе метнулась к стене и, прижавшись к ней, невольно завопила. Вопль ее прозвучал очень глухо, никто его не мог услышать. Вслед за евнухом вошли другие. У всех были хищные лица. Один евнух дернул за конец веревки, и она стала подаваться. Он наматывал ее на руку. Другой евнух привычным движением стал развинчивать деревянные колодки для зажима ног, приделанные к помосту пыток. На крючке, вбитом в стену, висели орудия истязаний: связка бичей с маленькими железными шариками у концов; прутья с оконечностями наподобие птичьих когтей. После применения таких орудий пыток, которых никто не мог вынести, изорванные и изодранные в клочья тела сбрасывались в яму, а потом выгребались и отдавались на съедение зверям или хищным птицам.
Инстинктивно поняла Роксолана, что ее будут мучить, и она в безнадежном отчаянии и смертной тоске забилась… Лица евнухов были абсолютно безмятежны, даже никто не посмотрел на нее. Наконец колодки развинтили, приготовились к пытке и кого-то ждали.
Вошел куропалат Лев Фока, толстый, обрюзгший от пьянства, с синими мешками под глазами. Он лениво поглядел на Роксолану, и вдруг на этом безобразном лице отразилось нечто вроде удивления. Он провел рукой по груди ее, по бедрам и сказал евнухам:
– Умеет же царица выбирать красоток в служанки. Постарайтесь во время пыток не попортить ее прелестей… При случае, если будет упорствовать и не сознаваться, продадим в лупанар, она будет иметь успех, и за нее дадут большие деньги.
Он поднял ее с полу, усадил на помост и сказал по-славянски:
– Тот молодой и красивый вельможа, которого ты выводила из гинекея потайным ходом, должен быть тебе известен.
– Я рабыня, – ответила Роксолана, – и нам не велено знать больше того, что разрешено госпожой. А повелительница моя – царица, и она строго-настрого приказала ни узнавать, ни угадывать, кто к ней приходит, ни того – зачем, ни того, когда уходит.
– Ну ладно. Тогда скажи: тот человек, которого царица велела проводить из гинекея, – человек среднего роста, хорошо сложен, обходителен, цвет лица у него белый, глаза голубые, золотистые или белокуро-золотистые волосы, рыжая борода, тонкий правильный нос, смелый взгляд. Не так ли?
Роксолана покачала головой и тихо ответила:
– Рабыням, занятым в покоях, не велено разглядывать никого. Не велено замечать ни их лица, ни походки, ни волос, ни бороды, ни одежды, ни оружия… Тем более, если это мужчина, да еще молодой… как этот… приятный вельможа…
Лев Фока, у которого трещала голова от безостановочных кутежей и одолевала досада, что он не сумел, играя в кости, обыграть перед этим своего партнера, вдруг расхохотался:
– Ага! Значит, красотка не утерпела… Зыркнула на приятного вельможу…
Роксолана, поняв оплошку, с воплем бросилась к ногам ку-ропалата:
– Пощади! Умоляю, владыка… Боги тебя за это наградят… А я ничего не знаю. Съехала повязка с глаз, и я невольно увидала…
– Сейчас ты распишешь, что увидала…
Лев Фока махнул рукой… Евнух-палач зажал голову Роксоланы между колен, одним взмахом содрал с нее наплечную накидку и тунику. Роксолана с ног до головы дрожала мелкой дрожью. Евнух ткнул Роксолану в бок, и она склонилась к ногам куропалата.
– Запомните, что я вам сказал, – произнес Лев Фока, поворачивая ногою распростертое тело Роксоланы. – На любых невольничьих рынках за подобный товар верные сто номисм.
Евнух подвел Роксолану к деревянному станку и вложил ее руки в железные наручники, так что вытащить их она уже не могла. Снаружи оставались одни пальцы. Палач вытащил из ларца иголки и всадил их под ногти девушке. Роксолана истошно завопила, дергаясь всем телом. Глаза ее почти вылезли из орбит, она сделала несколько конвульсивных движений и начала грызть землю.
Лев Фока дал знак, евнух вытащил из-под ногтей иголки и снял с рук железные нарукавники. Искаженное пароксизмом лицо Роксоланы ничего не выражало, кроме муки.
– Это был он? – спросил Лев Фока.
Девушка молчала и трясла пальцами, с которых капала кровь.
– Он вышел из спальни царицы, этот знатный вельможа. Ты вывела его из спальни?
Девушка стонала и высасывала кровь из пальцев.
– Я спрашиваю: из спальни ты вывела вельможу или из какой-нибудь другой комнаты?
– Говорить ли мне это или нет, в этом вольна только царица.
– Я тебя не спрашиваю, вольна ли сознаваться в этом ты или сама царица. Я спрашиваю, видела ли ты, как знатный вельможа выходил из спальни царицы, или не видела?
– Не видела, – произнесла в отчаянии девушка и залилась слезами. Она знала, что выдача секрета царицы наверняка чревата смертью.
Лев Фока махнул рукой. Евнух молча сгреб голую девушку, бросил ее на помост, запер ноги в деревянные колодки, так что наружу выходили только ступни ног. Девушка решила умереть, чтобы не подвергаться новым мучениям уже от самой царицы. Палач развел огонь в очажке со смолой и подставил очажок к пяткам девушки. В подземелье запахло жареным.
– Хватит, – сказал куропалат, – вы и в самом деле испортите товар.
Колодки сняли с ног Роксоланы. Сняли и веревки с тела. Она продолжала извиваться на помосте.
– Теперь записывай, – приказал Лев Фока другому евнуху, с пергаментом и с камышовым пером в руке.
И строго Роксолане:
– Царица приказала тебе привести знатного вельможу прямо в спальню?
– Да, – выдавила из себя девушка, стеная и извиваясь.
– И дала указания, как его провести?
– Да, – ответила девушка.
– И около часа оставался знатный гость с царицей наедине?
– Да.
– Потом ты получила тайное приказание царицы вывести его незамеченным?
– Да.
– Записывай точно, – опять приказал куропалат евнуху.
И строго Роксолане:
– И с тебя взято было слово, что ты никому и нигде не говорила, кого ты пускала к царице? И ты провожала его уже не в первый раз?
– Нет, нет, – завопила Роксолана. – Это ложь!.. Это… О боги, пошлите мне смерть.
Лев Фока махнул рукой, и евнух-палач взялся за очажок.
– Да, да, да! – закричала в ужасе Роксолана. – Я провожала его уже не один раз…
– Кто он был?
– Он был молодой, красивый вельможа, белое лицо, голубые глаза, рыжая борода…
– Подробно, подробно записывай, – приказал Лев Фока писарю, – потом позовите лекаря, пусть он травами и мазями залечит ей ноги. И пусть это останется в тайне от царицы. Подлинник допроса немедленно направить василевсу. Копию – мне.
Куропалат оживился, он был доволен исходом дела. Он заблаговременно предвкушал удовольствие, которое он испытает, докладывая царю о ночных визитах к царице ненавистного Льву Фоке полководца Иоанна Цимисхия.
– А среди евнухов двора, – приказал куропалат, – распространить слух, что рабыня хотела покончить с собой, обожглась и потревожила пальцы… Стража предотвратила ее смерть.
Счастливым куропалат вышел из подземелья. Он торопился доигрывать партию в кости, надеясь еще оттягать у партнера богатую виллу с прислугой из рабынь и рабов на берегу Босфора.
Глава 10Друзья-враги
Придя домой, Цимисхий хорошенько выспался и вспомнил подробности прошедшей ночи с завидным удовольствием. Он замечал и раньше, что царица смотрит на него влюбленными глазами, но никогда не рискнул бы пойти на сближение с ней, если бы не этот старый ревнивец, который прямо-таки исходил весь такой свирепой подозрительностью, что даже его, родного племянника, остерегался держать в столице и постарался выдворить на Восток.
– Ну, старая ханжа, – выругался Цимисхий добродушно, – вот я тебе и отомстил за это.
И он заранее тешил себя тем, как станет рассказывать об этом своим верным и близким друзьям, которых почти всех он пригласил сегодня на пирушку. Стол был роскошно сервирован отборными винами и изысканными кушаньями. Но пришло время гостеванья, а ни один не явился. Первый раз в жизни Цимисхий ощутил холодное дыхание надвигающейся катастрофы. Хорошее настроение сменилось тяжелой тревогой. Сперва он заказал повозку, потом передумал, велел подать паланкин, несомый десятью рабами. Паланкин – это торжественнее и великолепнее. Только цари да особо знатные персоны им пользовались. Он велел проносить себя по фешенебельным и богатым улицам и останавливаться у домов самых близких и сановных друзей. И тут же посылал слугу доложить о своем прибытии. На этот раз даже самый закадычный друг не оказывался дома. А когда на улицах Цимисхий встречал знакомых, то они притворялись, что его не заметили, хотя в другое время почли бы за честь, если бы он одним только кивком головы ответил на их приветствие.
Привыкший испытывать судьбу и хорошо знающий, что и самые верные друзья иной раз оставляют нас в минуты страшной опасности, он взял, как говорят, быка за рога и поехал во дворец к самому василевсу. Он был один из немногих, которым позволялось входить в Священные палаты без доклада. Стража знала его, любила его – он был очень с нею щедр на подачки. Но на этот раз гвардеец, стерегущий ворота во дворец, молча и решительно перегородил мечом дорогу. Цимисхий и сам схватился за меч, намереваясь срезать тому голову. В другой раз он это и сделал бы, но непреклонный вид сурового гвардейца остудил его порыв.