– Но ведь есть еще двор… Царская гвардия. – Он вскочил от волнения, пролил вино, даже не заметил. – Ты подумал об этом?
Они уже мысленно спарились. Святослав – с севера, Цимисхий с востока. Никифор в клещах.
– Но ведь есть еще двор, гвардия… рабы у синклитиков… Столичная стража… Есть безмозглая знать… Прихвостни двора… – как в горячке произносил Цимисхий.
– Во дворце главная сила, как мне известно, – гинекей, – сказал Калокир, будто между прочим, спокойно. – А гинекей уже завоеван… Ах, доместик…
Он погрозил Цимисхию пальцем…
– Ты и об этом осведомлен? Не вижу способов, чтобы посредством женщин завоевывать троны… Прелести женщин неотразимы только в любви.
– И это ты говоришь после того случая, когда находчивая Феофано возвела на престол твоего дядю?
Цимисхий притворно вздохнул и смиренно произнес:
– Признайся, что это ужасное вероломство! Идти мне против дяди, а тебе поднимать руку на законного василевса…
– «Вероломство»? «Законного»?..
Они оба вдруг рассмеялись. И смеялись долго, искренне.
– Теперь нечего притворяться, надо говорить друг другу прямо, – сказал вдруг сердито Калокир. – Он сам – твой дядя – узурпатор и преступник. Он сам клялся всем и даже дал письменное обещание, сопровождаемое самыми страшными клятвами, что он никогда не посягнет на константинопольский престол, никогда не затронет прав малолетних наследников, останется только соправителем. И что же увидели все? Малолетние василевсы только сидят на детских креслицах, боясь пошевельнуться, когда бывший их доместик теперь решает судьбу государства. Ни мать их Феофано, ни безгласный и раболепный синклит, ни смиренномудрый патриарх, ни запуганный народ – никто не смеет напомнить Фоке о его вероломных клятвах. Стефан, наследник Романа Лакапина, был отравлен царицей просфорою в церкви в самую Великую субботу. И об этом никто не решает заикнуться. Вот тебе пример: там, где мужчина с войском ничего не может поделать, женщина добивается посредством одной черствой просфоры. А ты говоришь о слабости царицы.
Красавец, говорун, идол женщин, Калокир знал магическую силу своих слов. Цимисхий слушал его с удовольствием.
– Женщины созревают скорее мужчин, – продолжал Калокир, – зато ум их отмеренный. Всю жизнь они остаются во власти страстей, применяются только к настоящему. Зато уж все это близлежащее они видят значительно зорче нас. Поэтому в практических вопросах варвары справедливо опираются на… их жен или возлюбленных, безразлично…
Искоса Калокир поглядел на Цимисхия, остался своим впечатлением доволен. Цимисхий перестал перелистывать свиток Иоанна Дамаскина.
– Я тебя слушаю, друг…
«Другом» назвал Цимисхий его в первый раз.
– Женщины отлично видят кратчайшие пути к цели, в то время как мы глядим вдаль, ворошим и оцениваем судьбы умерших, событий и государств и не замечаем то, что лежит у нас перед глазами, – продолжал Калокир, пожирая «друга» глазами. – В таких случаях надо прибегать к содействию только женского ума. Особенно в тех случаях, когда и сама женщина унижена, оскорблена и ищет лазейку для обоих. Она не привыкла отказываться от того, чего ей хочется.
Это был уже явный намек на связь Цимисхия и Феофано: какая же сила сможет удержать Феофано, чтобы не дать вызволить его из несчастья?
– Божественная любовь все побеждает и расширяет все силы души, – Калокир читал в глазах Цимисхия, что он понял намерение Феофано, которое она, видимо, обдумала с наместником.
А наместник все глубже забивал гвозди:
– Женщина все отдает на жертвенник любви: «Любовь есть Бог». «Кто любит, в том Бог пребывает», Евангелие от Иоанна, глава четвертая, зачало шестнадцатое.
Даже обдумывая самое страшное преступление, ромей искал санкцию в Евангелии, которое знал наизусть.
Иоанн приблизился к уху наместника и прошептал, хотя в покоях, кроме них, никого не было:
– Не забывай, друг мой, что во дворце кроме Феофано, нашего ангела-хранителя, нашей прочной опоры, есть еще куропалат – дьявол во плоти. И еще эта гадина – паракимонен.
Он отворил дверь, оглядел коридоры, в окно обозрел пространство около дома и, наконец, обняв Калокира, усадил его в золотое почетное кресло, введенное еще цезарем для высших должностных лиц и перешедшее к высокопоставленным ромеям.
– Я несколько раз ужинал у куропалата, – стал говорить тихо Цимисхий, тихо, но страстно. – В числе прочих гостей, конечно. Я скажу, очень удивился, что такой пьяница и шут, вечно угодничающий перед василевсом и василисой, держит в своих руках ось ромейского государства. Даже гнусно пьянствуя, он всегда умудряется следить за настроением каждого собутыльника и того, кто сделает промах, будучи невоздержанным на язык, он привлекает к суду, оповещает василевса и, как правило, ослепляет. Много ходит слепцов с протянутой рукой по улицам Константинополя после выпивки в покоях куропалата. Имущество собутыльников, разумеется, конфискуется и переходит к нему, а он и без того сказочно богат. Вот почему пьяного куропалата боятся больше, чем трезвого.
– Скотина! – выругался Калокир. – И ведь какое презренное ничтожество! Преследуя нарушителей церковного устава, он, однако, знает одну только тему разговора: какие из столичных проституток знают хорошо свое ремесло, а какие – слабо…
– Вот и попробуй тут… Стены и те слышат… Крыша и та видит… В какое время мы живем! К кому прибегнуть?!
– Но ты забыл, что у нас Святослав…
– Святослав храбр и дерзок, не спорю. Но это – обоюдоострое оружие – опираться на Святослава. Русь – давно не младенческая держава, она давно мозолит нам глаза. Давно рвется к морям, к нашим границам и сокровищам ромейской империи.
– О, доместик! Как ты близорук. Никифор прав, призывая на помощь Святослава, прав во всех отношениях. Натравливая его на болгар, он тем самым ослабляет нашего северного соседа, развязывает себе руки для борьбы с арабами и ослабляет саму Русь. Едва ли Святослав победит болгар. Но если и победит, он очень ослабнет после победы, а до Киева далеко. Кругом его враги… Я обещаю ему поддержку, и он этому простодушно поверит, не понимая, что Балканы – это ловушка для него. Во всяком случае, надо иметь в виду, доместик (Калокир настойчиво продолжал подчеркивать его титул, чтобы показать свою неприязнь к указу василевса), что, конечно, наша первейшая задача – не допускать этого хищника к Черному морю. Тут хлопот не оберешься. Согласен, но… Никифор – болячка пострашнее.
– Ты хорошо все стороны вопроса принял во внимание. И не забыл, что варварская держава, которую Святослав увеличил втрое, теперь намерена расширяться на запад и нас проглотить.
– Пусть он делает свое дело, а уж убрать его – более легкая задача, не с такими справлялись…
– Да, пожалуй, ты прав.
Калокир обнял Цимисхия:
– Ум – хорошо, а два лучше. Доместик – сила, но если иметь в виду, что наместник Херсонеса имеет и войско и деньги, так если эти две силы соединить…
Цимисхий не отпускал его из объятий…
– Делить добычу пополам?
– Пополам… Но пока не убит медведь…
– Свои люди – так разберемся…
Когда Калокир ушел, у Цимисхия отлегло от сердца. Значит, Феофано и Калокир уже все продумали и предрешили. Ему приходится только ждать. Но ждать пассивно – это значит отдать свою судьбу в руки других: таким образом, он невольно становится игрушкой в руках Калокира. И уже сейчас, когда Калокир оказался его надеждой к избавлению от опалы, надеждой возвращения к власти, он в то же время стал представляться Цимисхию самым опасным соперником. Цимисхий, этот гордый аристократ, племянник василевса, богач, властелин и грозный полководец, привыкший надсмехаться над всеми в империи, от одной мысли, что какой-то провинциальный чиновник теперь является в роли его избавителя, от одной этой мысли Цимисхия бросало в жар и в холод.
– И ведь жалкий чинуша как вдруг стал выражаться о царице! «Она не привыкла отказывать себе в том, что ей хочется». Ах ты, неумытое рыло!.. В другой раз я мог бы безнаказанно затравить тебя собаками, и никто во дворце и пальцем бы не пошевелил для того, чтобы горевать об этом…
В сущности, Цимисхию ничего определенного не было сказано, но он знал, что если этот понаторевший в интригах, осторожный и смышленый наместник и прожженная в дворцовых шашнях царица что-то решили, значит, они все взвесили, учли и сети закинули. Но на какую роль рассчитывает сам Калокир после удачного заговора? «Пополам»? Но что значит – «пополам»? Два медведя в одной берлоге не уживутся… Неужели претендует на первую роль?! Тогда – новая борьба! Первую роль Цимисхий не уступит никому! Только ценою жизни! Ах, презренный провинциальный нахал! Балаболка! Не умеющий взять в руки оружие… «Пополам»!
Глава 11Клятва на мече
В Киев приезжали купцы из всех стран и славу города разносили по всей земле. На Западе, на Севере, на Востоке шла молва о богатстве русской столицы. Русские «гости» и сами умели и любили торговать. Они бывали в Европе, плавали и по Балтийскому, и по Каспийскому, и по Русскому морям, ездили к арабам в Багдад и в Царьград, где у них было свое подворье у церкви Св. Мамы. Русские бояре и «гости» вывозили в чужие страны меха, самые дорогие и только в России и добывающиеся (куниц, бобров, лис, медведей и т. д.), воск, мед, лен, юфть, рыбу, орехи, рабов, овец, коров; предметы ремесла; серебро с филигранью, зернь и чернь, резную моржовую кость. Византийские поэты даже сочиняли стихи, прославлявшие изящество и добротность изделий киевских резчиков.
Караван судов на Днепре готовился к отплытию на Дунай. Свенельд, в широких портах и холщовой рубахе, стоял по колено в воде, распоряжался, какие лодки догрузить и какими товарами. Холопы несли к берегам мотки веревок, вороха мехов; катили бочки с медом… Дружинники в золоченых шлемах толстыми ременными бичами хлопали, разгоняя сгрудившихся киевлян, глазеющих на необычно огромное сборище лодок, отправляющихся куда-то далеко-далеко, за море Русское. На судах уже сидели рядами дружинники и воины и пели разудалые песни. Среди них выделялись алыми плащами и добротным оружием сотники и десятники. Щурясь от ослепительного солнца, подставив ему распахнутые груди, они переговаривались на расстоянии с женами и детьми, стоявшими на берегу, с которыми расставались ради славы, подвигов и добычи. Боярышни и боярыни в изукрашенных киках, сиявших на головах как венцы, в монисто, в бусах, в браслетах и кольцах, унизывавших не только руки до локтей, но и ноги до колен, ярко улыбались и махали дружинникам цветными платками.