– Ну, мудрость, добродетели, справедливость, любовь к людям. И, конечно, не замутненная земной корыстью и презренным расчетом вера в Предвечного.
– Предвечного? – Князь пожал плечами. – Вот я тебя брошу опять в темницу и заставлю там мучиться всю жизнь, мудрость останется при тебе и все твои сокровища духа, посмотрю, как ты заговоришь без богатства, без почета, без удовольствий земной жизни, с одной кружкой воды и куском хлеба. Ага!
– Великие мудрецы древности (да и в наше время немало примеров) и в темницах сохраняли спокойствие духа, а мудрость доставляла им утешение. Это все было, князь, и твой опыт был бы опрометчивым повторением уже давно пройденного.
Спокойствие, простота и твердость Душана поразили князя. Он привык ценить в людях, помимо физических доблестей, и силу характера. Душан невольно его пленил. Притом же много из того, что хулил Душан, не нравилось и Святославу. Князь презирал безумную византийскую роскошь, расточительность вельмож, которую он увидел у знатных болгар и епископов, подражавших грекам в быту, надменность и жестокое обращение с рабами, презрение к трудовому народу, стеснения, которым подвергался крестьянин, кормилец всего населения страны и поставщик военной силы.
Нравилось Святославу и то, что Душан был горд, держался независимо и суждения высказывал прямодушно, не колеблясь. Несмотря на отсутствие образования, князь чувствовал в нем лучшие свойства славянина: прямоту, чистосердечность, ясный ум, стойкий характер, смелость и бодрость духа, в противовес запуганной душе грека. Подкупало князя в Душане и то, что, будучи книжником, Душан не испытывал безотчетного изумления перед православной ромейской образованностью. Князь приказал ему развернуть свои свитки и рассказать, что в них написано. Душан показал в переводе с греческого на славянский «Видение Исаии», в котором утверждалось, что Христос сошел на землю с призрачною, а не действительною плотью; «Прения дьявола с Господом», в них рассказывалось о силе и власти дьявола в мире; «Книгу святого Иоанна», в которой поведано о творении вселенной, о начале и конце, о цели прихода в мир Христа.
Святослав слушал внимательно, задавал вопросы, получал пространные ответы, но девственный ум варвара был к этим тончайшим богословским отвлеченностям не приучен и чужд, и князь сказал с раздражением:
– Мой друг Калокир, который всю эту премудрость постиг, говорил мне, что эти книги есть плод незрелого ума, они полны вздорных мыслей, развращающих несбыточными бреднями простой народ, и достойны осуждения, даже жестокой кары.
Душан не удивился ни раздражению князя, ни его высказываниям и невозмутимо ответил:
– Вольно заносчивому, лишенному совести ромею, да еще знатному, поносить светочей славянского гения… Мы же считаем эти сочинения боговдохновенными и полными глубокого смысла.
– В чем же этот смысл? Ромеи написали еще больше книг. И можешь ли ты рассчитывать на то, чтобы твои соплеменники обогнали их в учености…
– О князь! Не от мудрости говоришь ты это. Новое в наших книгах прежде всего уже то, что они написаны на родном языке и для всего многочисленного славянского народа. Вот это сочинение Молоха Храбра: «Сказание о письменах славянских». Оно объясняет, как появилась письменность у нас, славян, обосновывает необходимость собственной учености и государственной самостийности. Черногорец Храбр уже потому хотя бы почитается нашим учителем, что он жил и писал в то время, когда еще живы были лица, которые имели счастье видеть великих наших учителей и основоположников славянской письменности братьев Кирилла и Мефодия и беседовать с ними. Вот послушай, князь, как пишет Храбр: «Прежде славяне не имели письмен и, будучи язычниками, читали и гадали чертами и резами. Принявши крещение, они начали пользоваться римскими и греческими письменами, славянская речь оставалась без разума, но все к разуму приводящий и спасающий помиловал род славянский и послал ему Константина философа, называемого Кириллом, мужа праведного и истинного, который сотворил нам тридцать письмен и восемь, одни по чину греческих письмен, а другие сообразно звукам славянской речи».
Заметь, князь, как обстоятельно и точно рассказал Храбр для потомков, какие буквы заимствованы были из греческого алфавита и какие были изображены Кириллом. Особенно ценна нам вторая часть его труда. В греко-римском христианском мире, объятом гордынею, сложилось убеждение, что языками учености, богослужения и Священного Писания могут быть только три: еврейский, греческий и латинский. Но это – заносчивость, и не больше. Молодые народы, подобно человеку в молодом возрасте, отличаются малоопытностью, но отнюдь не тем, что они не способны к самостоятельному уразумению истин философских и других. Славянский народ поэтому не должен обрекать себя на искусственное замораживание способностей и пребывать в невежестве. Он нуждается в приобщении к эллинской, еврейской и римской мудрости, не теряя своего языка и от него не отказываясь, чего хотели бы надменные ромеи и латиняне, объявляя себя народами, избранными Богом на земле…
Против этой надменности восстал Храбр и сказал: «Славяне будут иметь свои книги и мудрость на своем языке и свое величие». Он пишет: «Иные же говорят: к чему славянские книги? Ведь письмена славянские не создал ни Бог, ни апостолы; ведь они не существуют искони, как письмена еврейские, римские, эллинские, они не утверждены искони самим Богом. Те, которые говорят так, думают по своему невежеству, что Бог сотворил письмена; они, окаянные, утверждают, что Бог и канонизировал три языка, что, дескать, сам Он об этом пишет в Евангелии: “…и бе доска написана еврейски, римски и эллински”, а по-славянски не было ничего написано, поэтому и славянские книги – не от Бога». Но кому из христиан не известно, князь, что Бог не создавал ни еврейского, ни греческого, ни латинского языков? После потопа при столпотворении вавилонском произошло смешение языков, явилось их множество, в том числе и славянский. Кому же из мудрых не известно, что сперва и латиняне и греки не имели своих письмен, а взяли их у финикийцев – умных торговцев, и эти письмена совершенствовались у греков, благодаря усердным книжникам. И теперь они вменяют нам в вину то, что сами проделали…
– Занятны твои слова и по душе мне, – сказал Святослав и пододвинул кубок вина.
– Грех, – сказал Душан, – я лучше пощиплю хлебца. Такого давно не ел…
Он щипал хлеб, который выпекали только для князя, и с жадностью ел. Он ел и одновременно говорил:
– И не только это надлежит тебе помнить и знать. Есть слухи, что Кирилл проездом в Херсонесе нашел там Евангелие и псалтирь «русскими письмены писано…». Выходит, что у славян была издавна своя письменность… Нечего нас величать варварами.
Князь даже затанцевал на месте от удовольствия.
– Если и выдумано, то весьма здорово.
– И то надо принять во внимание, что ромеи много лет трудились над своею письменностью, они были еще язычниками. А на славянский язык книги перевели в несколько лет. И переводчик был муж святой…
Святослав обнял Душана и сказал:
– По всему видать, что добрых намерений исполнен ты, хоть и думаешь жизнь устроить вопреки всем обычаям народов. Люди более корыстны, чем ты думаешь, Душан. В отношении же заносчивости ромеев ты прав. Недостойно насмешничать над соседями и считать себя самыми лучшими на земле. Никто не может знать, какому народу властвовать на земле или пропасть бесследно, кому с шумной славой прогреметь оружием, кому удивить мир мудростью. Славяне никогда не будут мириться с положением бедного родственника у богатого вельможи, с робостью берущего кусок хлеба с общего стола. Славяне найдут в себе силу и решимость занять за столом равное всем место и вооружить себя не только мечом, но и всей книжной мудростью просвещенных народов. Об этом мы немало думаем.
Святослав велел его одеть, накормить и выпустить на волю. Приближенным своим он сказал:
– Приласкайте Душана. Его знания обычаев болгарских и ромейских пригодятся нам. Братьев его по вере не трогать, над их верой не надсмехаться. В обиду их не давать. Нам жить здесь не злыми насельниками, а братьями с теми, кто и нам братья по языку и крови, и верными подданными моими. Да учитесь различать наших скрытых друзей от врагов. Друзья настоящие часто скромны, тихо ведут себя, незаметно.
Глава 13Улеб у василевса
Вступление Святослава на славянские земли, окружающие Ромейскую державу, очень облегчалось самим ходом исторических событий. Болгарский народ, несмотря ни на сорокалетний мир с греками, ни на родственные связи царей, питал к Византии острую ненависть. А греческая знать презирала болгар. Она только тщательно скрывала, что носит маску дружбы. Внешне все обстояло благополучно: болгарский двор был по своему быту и духу чисто византийским, с его бесчисленными царедворцами, сановниками, показной пышностью, изощренным церемониалом, бездушным формализмом. Болгарская церковь, имеющая в своей иерархии немало греков, переняла и ромейскую кичливую помпу, и ее кричащую роскошь. В ней было сорок епископов, при каждом из них находилась целая армия чванливых чиновников и жадных клириков. Содержание всей этой толпы елейных лицемеров от веры и развращенных подачками двора ученых-схоластов ложилось изнуряющим бременем на плечи трудового народа. Болгарское боярство тоже тянулось за византийской знатью, изводя своих париков нескончаемыми и изнурительными поборами. Облагалось всё: угодья, леса, пашни, скот, домашний скарб, нивы и огороды, виноградники и сады. Низший клир, сам страдавший от обложений в пользу высшего духовенства, в свою очередь, старался возместить свои убытки за счет разоренной паствы.
Словом, крестьянство и трудовое городское население страшно страдало и от государственных повинностей, и от боярских поборов. Обнищавшие жители в отчаянии разбегались по лесам, скрывались от бояр-притеснителей в горах и ущельях. Трудовой народ выработал и свою идеологию, в которой отразился его протест против угнетателей, это было богумильство. Корыстолюбие и сытная жизнь духовенства, его пресмыкательство перед византийским двором, жажда накопления в верхах болгарского общества – все это нашло в богумилах яростных обличителей, которые поддерживали убегающих от рабства людей, требовали конфискации церковного имущества, отвергали власть, угодничающую перед василевсами. Это был гневный и здоровый протест молодой нравственной натуры славянина против распущенности византийских вельмож и зараженного клас