Князь Святослав — страница 31 из 92

совым эгоизмом болгарского высшего общества. Народ чувствовал, как вместе с проникновением в его страну византийских порядков подрывается его благосостояние и страдает самобытность. Тем более что искусные в дипломатии и интригах греческие вельможи пользовались слабостью царя Петра, его приверженностью к церкви и умилением перед греческой образованностью.

Болгария представляла собою очень лакомый кусок для греков. Она была богата, а столица Великая Преслава, расположенная близ балканских ущелий, являлась важным стратегическим пунктом. Болгарская образованность, столь пышно расцветшая при Симеоне, сменилась церковным ригоризмом, теряла свежесть энергии и духовных изысканий. Теперь двор не заботился ни о самобытности, ни о просвещении. Частные лица в эти дни тревог, гонений и козней не могли сосредоточиться на мирном труде просвещения и книжности, требующих тишины, спокойствия и твердого порядка. Радетели славянской образованности имели биографии мучеников. Они чаще всего кончали жизнь в застенках, под пытками, или прятались в пещерах.

Понятно станет, почему в это время разрастается отшельничество, возникают тайные обители. В них укреплялся дух подвижников, готовых к самопожертвованию, вырабатывалась строптивость, пошедшие на пользу дальнейшим судьбам народа. Обители эти становились опорою просвещенного православия и славянской мысли. Но все же ослабление внутренних сил – оскудение хлебопашцев, поклонение моде на иноземную государственность, гонение на вольномыслие – подорвало силы Болгарии. Давно ли народ этот, могучий, бодрый, под водительством просвещенного и смелого Симеона, шел к завоеванию грозной державы прославленных императоров Константина и Юстиниана! Теперь Петр в страхе запирается в своей палате, не спит ночей и все спрашивает дозорных, не движутся ли войска варвара Святослава к самой столице, Великой Преславе.

Русские хорошо знали местность, в которой пришлось им воевать. Киевские купцы и дружинники издавна плавали по Дунаю и торговали в болгарских городах. Князья туда хаживали за данью, например, к уличам и тиверцам, двум племенам, соседящим с болгарами. По преданиям, Олег и умер среди тиверцев. А теперь все земли от Киева до Византии заселены были славянскими племенами, охотно идущими под власть Святослава, которая была менее тяжелой, чем царствование Петра со всеми византийскими атрибутами тяжеловесной иерархичности и непосильного гнета.

Святослав покорил все придунайские области, забрал восемьдесят городов и сильнейших крепостей, дошел до границ Византийской империи и присоединил несколько ее городов к завоеванным болгарским землям. Это было такое завоевание, о подобном которому не слышали современники, а в самой Ромейской империи не могли найти этому объяснения.

Святослав завоевал почти всю Болгарию, но оставил нетронутой часть ее вместе со столицей Великая Преслава. Он не хотел лишать болгарского царя Петра престола. Нога ни одного русского воина не побывала в столице.

По окончании всех завоеваний князь послал к царю Петру послов во главе с Улебом, которого Святослав назначил за его храбрость и смекалку сотником, для договора и принятия совместных действий по охране и управлению страной.

Глубоко религиозный и очень робкий Петр совсем потерял голову. Однако, побуждаемый своею женой Марией, дочерью византийского императора Христофора, которая ненавидела славянский народ, его простой быт и сельское простодушие, втайне лелеяла надежду страну свою превратить в греческую провинцию и жила интересами не Болгарии, а Византии, Петр стал собирать свое рассеянное войско и готовиться к отражению Святослава. Сам он не верил и не рассчитывал на победу, войны не хотел и со страхом ждал предстоящих событий. Давно собираясь оставить тяжелое для него бремя царя, чтобы уйти в монастырь, он теперь видел в этом указующий перст свыше и тайно от царицы в веригах простаивал целые ночи на молитве, готовясь к постригу, а днем изнурял себя скудной пищей, проводил время в душеспасительных беседах с чернецами, раздавал нищим милостыню и выслушивал предсказания бесчисленных астрологов и гадателей о путях будущей своей судьбы.

Астрологи старательно разглядывали по ночам небо, следили за явлениями комет, таинственно шептались, с многозначительным видом открывали Библию и искали там пророчеств, вычитывали слова и цифры, прикидывали их значения, с сокрушенным видом докладывали обеспокоенному царю, что будущее пока туманно, но, конечно, прояснится после каких-то новых предстоящих знамений.

А страхи царя, однако, день ото дня все усиливались, и выхода из беды он не видел. Соединиться с Никифором?! Но Никифор сам грезил наяву о полном подчинении Болгарии. В добрые намерения Святослава Петр не верил, он видел, что киевский князь пока оттеснил его от моря и от юга, а дальнейшие его намерения неизвестны. Царь рассматривал его всерьез как союзника Никифора, потому что знал лукавую политику византийских василевсов: когда им хотелось ослабить своих соседей, они всегда натравливали один народ на другой.

А не занятые Святославом западные области Болгарии захватил восставший в это время боярин Шишман, кровно ненавидевший Петра за его провизантийскую ориентацию и явную неспособность к управлению. И вот теперь к этому Шишману перебегали все бояре, недовольные Петром, а часть из них была уже на добровольной службе у Святослава. Об этом Петр тоже хорошо был осведомлен. С превеликой скорбью он думал о том, что царство, оставленное ему воинственным отцом, царство могущественное и богатое, теперь вот погибает на глазах. И Петр смиренно молил Создателя о смерти, как о желанном избавлении от душевных мук.

Когда Петру доложили о прибытии послов от Святослава, он так перетрусил, что решил бежать в одну из тайных обителей. Но царица поймала его в дороге и заставила остаться дома. Раб византийских привычек, готовый скорее расстаться с жизнью, чем поступиться этикетом и атрибутами царского достоинства, дрожащий от страха, Петр принял русских послов с подобающей помпой. Он восседал на раззолоченном троне, стоявшем на возвышении. В золотой палате из зеленого мрамора, со сводами, покрытыми блестящей мозаикой лучших византийских мастеров, были развешаны драгоценные предметы царского обихода. И когда отдернули занавес и впустили послов во главе с сотником Улебом, они – неприхотливые рубаки – страшно смутились, увидя сказочную роскошь и великолепно разодетых царедворцев. Послы неуклюже поклонились, да и не вовремя, потому что надо было подождать, когда кончит играть орган. И еще больше они растерялись, когда царь спросил Улеба: здорова ли его супруга и все ли благополучно в доме? И Улеб по этикету должен был упасть ниц, а он, неотеса, сказал, как отрубил:

– Воину не очень-то следует беспокоиться о здоровье да о доме… Холод, голод, одиночество его первые спутники, василевс. Это уж я на себе испытал.

Это была новая бестактность. Так отвечать можно разве только близкому другу. И то на пиру. Все вельможи и сам царь насторожились, ожидая еще больших неприятностей от этих с ног до головы вооруженных и закаленных в боях нахалов. Но тут опять заиграл орган. Послы стояли столбами и не знали, что делать. Орган смолк. И среди наступившей тишины василевс велеречиво и смиренно высказал похвалу князю Святославу, не пренебрегшему правилами самых добрых и мудрых государей улаживать дела добрососедскими мирными переговорами. Руки его тряслись, и голос дрожал.

– Царь, да знаете ли вы, кто к вам пришел? – широко улыбаясь, прервал Петра Улеб в прямодушном порыве…

Царица, сидевшая рядом с Петром с поджатыми строго губами, вдруг вздрогнула, но подняла выше голову. А царь побледнел.

– К тебе пришли твои друзья, царь, и нечего пугаться. Князь велел передать, что негоже тебе бояться ромеев и даже им дань платить. Оставь это, будь с нами заодно. Тогда никто нам не страшен. Уж это точно.

Вельможи застыли в ужасе, царь все еще бледнел. Одна царица Мария обливала послов полным презрением. Однако Улеб ее презрительной мины не понимал и не замечал, думая, что заморские царицы все так держатся.

– Племя наше одно, царь, – продолжал Улеб, – язык и обычаи тоже. Правь своей землей под рукой нашего князя. Будет твоему народу праведный суд, спокойная жизнь и легкая дань. Завистливые ромеи не посмеют пугать тебя войной. Погляди, идут к князю твои люди как к защитнику… И даже многие твои бояре на службу поступают. Пусть и бояре промышляют в именьях своих, лишь бы не обижали смердов… Вот и весь наш сказ. Прости, коли глупо молвил.

Царь ниже опустил голову и, кажется, ждал продолжения речи. Царица не спускала гневных глаз с этого кряжистого, с огромным мечом юноши. Она считала речи его дерзкими, манеру его грубой, поведение целиком возмутительным. По ее мнению, мнению жены августейшего самодержца, проведшей всю жизнь среди коленопреклонных раболепствующих царедворцев, всерьез уверовавшей в сакраментальную формулу епископов, что она «Богом избранная», по ее царственному мнению, царю Болгарии следовало сейчас же подняться и грозно указать послам на дверь, а когда они уйдут – отдать приказание, чтобы их затравили собаками. Как они смеют, эти грязные мужики, предлагать просвещенному и могущественному самодержцу покровительство какого-то там киевского князька? Племя ничтожных червей!

Она многозначительно глянула на мужа, побуждая его к действию… Но, оправившись от страха, Петр более спокойно сказал:

– Нам очень лестно, что великий князь киевский не питает к болгарам никакого злого умысла. Передайте ему пожелание доброго здоровья, удач в делах государственных. Слава о нем гремит и в дальних землях. Заверяю вас искренне, что я не нахожу смысла во вражде славянских племен, и, как только улучшится мое здоровье сам навещу великого князя, чтобы при личном свидании засвидетельствовать ему свое искреннее уважение и готовность к дружбе.

Он считал, что столь бессодержательный и, по существу, уклончивый ответ, в котором нет прямого согласия идти на союз со Святославом, но есть намек на готовность, должен был удовлетворить послов. И он не ошибся. Эти велеречивые изъявления дружбы послы приняли за чистую монету. Подобострастные улыбки и низкие поклоны вельмож еще больше их в этом убедили. Послам был дан пир роскошный. Сидя за столом рядом с ними, царь глубоко страдал, видя их торжествующими, простодушно выражавшими свою буйную радость по поводу улаженной миссии.