Чтобы создать мнение у врага, что Киев защищен, Ольга приказала боярам выслать домашнюю челядь на стены укреплений и денно и нощно шуметь и суетиться там, да держаться храбрее. Но ведь враг тоже не дурак.
Ольга думала молитвой умиротворить душу, но досада и гнев еще сильнее разгорались в ней.
«Чужую землю блюдет и устраивает, а своя как раз сгинет от лютых степняков», – так думала она и не находила выхода.
Печенеги, обложившие город, не нуждались ни в пище, ни в воде. А киевляне были взаперти. Случись беда над столицей – неминучи разрушение и полон, начнутся опустошение областей, увод населения в невольничество, домогательства худородных князьков, рознь, смуты, козни, которые смолкли при Святославе. Опять рассыплется Русь на враждебные куски, а может быть, и вовсе сгинет.
Ольга вздрогнула.
В щелочку двери все время следил за ней Добрыня. Улучив момент, когда она кончила молиться и в изнеможении села на скамейку, он вошел в покои и сказал:
– Княгинюшка, старцы градские вече собирают, знатные купцы, люди валом валят на площадь. Голод и безводье точат и точат народ, нет сил терпеть. На улицах едва успевают сжигать тела покойников. Дети плачут, матери пребывают в муках. Дерут на себе волосы на Подоле, перед Перуном.
– Дань глупой старине, – заметила Ольга строго. – Вот дуры.
– Да ведь и мы – христиане – не угашаем лампад перед Спасителем… Но тоже не видим радости.
– Богохульство это, Добрыня, на Христа роптать. Пути Его неисповедимы. Он терпел и нам велел. Что там, на площади?
– Ремесленники и смерды ропщут на тебя зело, на князя, на бояр. Как с цепи сорвались. Узнает Святослав эту самовольщину, гневаться будет. Иди утихомирь людей, ждут. Давеча меня псом на улице назвали. Вы, говорит, в палатах вино лакаете, а у нас воды и той нету.
Лицо Ольги стало жестким. Упрямые складки обозначились над переносицей.
– Позови молодых князей, я с ними пойду на вече. Да пусть рабыни подороднее поведут меня под руки, самой – мочи нету. А старцы градские пужливы очень, сразу запищали. Ох разъелись, забыли воинские порядки. Я вот их…
Вбежали двое молодых князей. Черноволосенький Ярополк, старший из них, а было ему тринадцать лет, и румяный, пухленький Олег. Ольга поставила их перед собой. Две дородные холопки вывели княгиню на кленовое крыльцо. С неприязнью Ольга глянула в сторону Перуна, огромного, возвышающегося на холме деревянного истукана с серебряной башкой и золотыми усищами.
– Тьфу, окаянная сила, – она плюнула в ту сторону.
Повернулась к Подолу. Там стояло такое же изваяние – Стрибог. Ольга отвела глаза. Поверх городской стены увидала сплошную пелену дыма от костров, зажженных печенегами в непроходимых лесах киевских.
Поворчала:
– Супостаты! Был бы сын здеся, так подарки бы несли.
Спустилась в улицу. Смрадный дым стлался по земле, и в знойном воздухе застыл тошнотворный дух жареной человечины. Рыдающие люди, завидя княгиню, падали на колени, простирали к ней руки и начинали биться. А к кострам то и дело подтаскивали за ноги обезображенные вздутые трупы.
Ольга остановилась у костра, подле которого в «домовине» в сидячем виде находился труп богатого боярина. Около «домовины» были сложены предметы домашнего обихода, оружие, одежда, а также корчаги с едой и с вином, зарезанные рабыни, которых боярин прихватил на тот свет.
Волхв объяснил родственникам, что умерший будет жить и «на том свете», поэтому нуждается и в рабынях, и в утвари, и в женских утехах. Сейчас душа покойника отправилась в путешествие.
Одна из вдов, самая молодая и самая любимая боярином, добровольно приготовилась туда же. Она была напоена вином, громко пела и плясала. Мужчины подвели ее близко к срубу колодца. Она стала вскрикивать, что увидела «тот свет», всех умерших сородичей и знакомых.
– Скорее отправляйте меня туда к ним, – кричала она и стала царапать ножом лицо свое и руки.
Кровь струйками текла по ней. Старуха знахарка взяла веревку и дала ее концы мужчинам. Те перехватили веревкой шею вдовы покойника и стали за концы тянуть в разные стороны. Женщина захрипела, забилась в судорогах, высунула язык и так с высунутым языком притихла. Тогда старуха знахарка вонзила кинжал в ребра притихшей вдовы. И после этого ее труп положили рядом с трупом покойника и зажгли вокруг них костер.
– Бесовская забава, – произнесла Ольга и поморщилась. – Мерзкая вера. За нее нас и наказывает Господь. К признанию единого невидимого Бога давно пришли все просвещенные народы. Грустно и больно смотреть мне на такое варварство. Милосердная Владычица! Великий Иисусе! И это – люди!
– Вот уж верно, княгинюшка, – поддакнул Добрыня. – В заморских землях своих живых жен на тот свет не берут. За их душами Бог присылает ангелов. Так и Григорий говорил, муж превеликой учености.
Ольга велела поднять себя на самый верх теремка. Это была четырехгранная башенка над сенями, оттуда виден был город как на ладони и его окрестности. Она различила белые вежи печенегов из толстой кошмы, натянутой на деревянные дуги телег. Вежи издали – точно тела огромных ожиревших и полегших животных. Псы-волкодавы огрызались у самых стен города, чуя мертвечину. Раздавалось ржание лошадей, дикое гиканье кочевников, проносящихся мимо стен. По тропкам между веж бродили полуголые женщины с распущенными волосами.
– Они тут прочно осели… Они решили уморить нас голодом. Псы! Впрочем, зря я их осудила. Они – язычники и бродят еще во тьме. Да и мы-то хороши…
– Видно, на Бога надейся, а сам не плошай, – поддакнул Добрыня.
Потом княгиня велела везти себя на Подол. Это была рыночная площадь с лавками и ларьками, место не только торговли, но и всякого рода сборищ. Тут издревле созывались вечевые собрания. Ольгу подняли на ступенчатый помост, на котором находились знатные бояре в бархатных кафтанах с блестящими бляхами. Подле помоста на скамейках сидели менее знатные бояре, а также купцы-бородачи толстобрюхие, а там заливала площадь пестрая толпа горожан: ковали, гончары, кожемяки, шорники, бондари, камнерезы, оружейники, столяры, швецы, древоделы и т. д. К домам жались холопы, боярская челядь, оборванцы и побирушки. Тут, на периферии сборища, вели себя люди буйно, бранились и толкались…
Когда киевляне увидели княгиню и княжат, шум усилился. Раздались даже гневные выкрики. И Ольга различила непристойную брань в адрес сына:
– Пьет заморские вина да щупает гречанок-блудниц, ему Русь и на ум нейдет.
Добрыня подошел к толпе, выдернул из нее матернятника и дал ему взбучку. Толпа чуть притихла. Он посадил княгиню в кресло, поставил рядом ребятишек-княжат, но шум не прекращался. Княгиня от усталости и горя закрыла глаза. Голоса людей, подобно морскому прибою, то и дело волнами набегали на нее и мешали сосредоточиться.
– Мы кошек съели и собак съели, – кричал народ. – А у бояр вина и припасу невпроворот. Они и челядь всю поморили из скаредности.
– Это ваши идолы языческие на нас беду накликали, вот Христос и покарал вас, – кричал чернец с медным крестом на груди.
Княгиня его знала, это был грек, принятый ею и даденный в помощь церковному старосте в церкви Святого Ильи. Она поглядела в его сторону, и он закричал пуще:
– Ваши боги – чурбаны, деревяшки. Болванки с рачьими глазами. Такой приснится, так запутаешься.
Ему отвечали:
– Живи, Перун, живи во веки вечные, он отцам нашим люб был и нам люб. Наш Перун не умирает и не воскресает, как ваш удавленный бог. Он – вечен. Он – не ваша тухлая падаль, которую на кресте безбожники распяли.
– Дурак, – обозлился чернец. – Наш Бог – дух.
– Дух, что из подворотни. Значит, ваш бог – дерьмо. В навозе живет.
Недалеко от княгини сидящий боярин пробасил:
– Убогий люд понапрасну сетует, – он старался, чтобы услышала Ольга. – Смутьяны и разбойники… Их не так еще надо… Вчера у меня погреб разграбили. Три бочки меду разлили да говядину унесли. Вешать их всех до единого… Чужое – не тронь!
– Ах так, толстобрюхий! – вскричал кузнец, подошел к нему с засученными по локоть руками и ударил толстобрюхого боярина в темя.
Тот заорал благим матом. Рядом сидевшие бояре схватили кузнеца, опрокинули на землю и остервенело стали топтать.
– Не сметь! – сказала Ольга, но ее уже никто не услышал.
Отчаянный вопль поднялся над толпой. Горожане сгрудились вокруг дерущихся. Началась неразбериха и потасовка. Добрыня кинулся в гущу толпы и стал с размаху колотить по башкам кому придется. Которые полегче, тех он хватал и отбрасывал в сторону. Малость угомонились, почесывая затылки, поглаживая бока.
Ольга знала, что народ должен сперва потешиться вволю, подраться и поругаться, прежде чем приступить к серьезным делам. А от княжеского умыслу никуда не уйдут – не те времена.
– Что удумали бояре? – спросила она Добрыню.
– Именитые бояре так говорят, что, чем смердами да челядью удавленными быть, лучше отворить ворота печенегам. Князь Куря добро заберет, да животы нам оставит.
– А что гуторят убогие?
– Ежели пришло время животы отдать за Русь, пущай, говорят, сперва эти толстосумы да бояре-скопидомы свои погреба и амбары отомкнут. А когда из закромов все поедим, тогда вместях и подыхать не скучно. На миру и смерть красна. А еще говорят, отважных людей надо поискать, чтобы печенегов обманули, пробрались бы к воеводе Претичу, чтобы сообщить о беде, или к князю… Иначе – погибель.
– Поднимите меня, – приказала Ольга.
Ее подняли, и она оглядела собравшихся. Недалеко от нее кипятился старик, отирая пот бобровой шапкой, и визжал:
– На чужое добро все падки… Все! Воры! Рубить руки!
Ольга знала его, это был богатый землевладелец. Всех рабов и рабынь он перестал кормить, и они подыхали, как мухи, не успевали их сжигать.
– Ты говори! – приказала ему Ольга.
– Негоже нам, княгинюшка, об убогих печься. Это никчемная свора. Она завсегда на нас, родовитых, зубы точит. Ей бы пограбить… Вместно мне молвить: чем убогим да смердам добро отдавать, лучше от Кури откупиться. Надоволится он нашим добром и в степь уйдет. А коли все мы раздадим убогим, да сами поедим, то и от печенега нечем будет откупиться. Один конец – пагуба.