Слыша это, простолюдины подняли кулаки. Долго Добрыня их утихомиривал. Ольга подняла руку, все поняли: будет говорить, стихли.
– Скорбна наша жизнь земная и кратковременна, – сказала Ольга. – Печаловаться нам, а особливо старым, на невзгоды судьбы не пристало. И перед лицом смерти, бояре, неприлично радеть о закромах… (Бояре опустили вниз бороды.) А морить голодом народ, челядь и слуг – это дюже паскудно. И корыстолюбцы будут наказаны.
Шквал одобряющих криков взвился над толпой.
– Велю разделить всю снедь в городе по людям и пусть пока все будут сыты. А к князю гонцов пошлем. Он приедет и нас выручит.
Тишина водворилась редкостная в таких случаях. Слышны были только отдаленные плачи голодных людей да приглушенный рокот бояр. А кого препроводить в далекие земли? Ведь надо пробираться через вражеский стан. Опять заволновался народ и зашумел. Народ соображал скопом. Раздались крики:
– Любо слушать нашу княгиню, любо!
– Мудро молвила!
– Послать гонца в Болгарию, а самим держаться до последнего издыхания.
– Не вывелись еще смельчаки на Руси. И печенежский язык ведают, и сядут на коня не хуже степняка.
Ольга продолжала:
– Проберется смельчак через вражеский стан, переплывет Днепр, отыщет воеводу Претича. Тот даст и коня, и харч в дорогу. Пусть гонец летит как птица, не зная отдыху ни днем ни ночью. А Претич тоже поторопится. Кто же сможет, отзовитесь…
Протискались сквозь толпу молодые, столпились подле Ольги:
– Я согласен. Я проберусь. Я сумею.
– Поручи лучше мне, княгиня. Я жил с печенегами.
Ольга оглядела молодцов, взор остановился на Янке, древоделе. Открытый взгляд, широкая грудь, сильные руки.
– Вот ты и пойдешь, – сказала она. – Собой пригож, сила богатырская… А тебе давно у князя на виду надлежит быть. Он тебя милостью не оставит. Скажи ему, мать хворая, дети скучают, жены пропадают в тоске, и вся Русь тебя ждет. Со слезами ждет, с воздыханиями.
Она истощила весь запас бодрости и опустилась на руки рабынь. Ее отнесли в покои, где она отдохнула. Потом потребовала Добрыню и велела доложить о том, что произошло.
– Янко уже за Днепром, – сказал Добрыня. – Мы следили за ним со стен, как он пробирался в печенежский стан с уздечкой, якобы ища своего коня. А когда добрался до берега, бросился в воду. Стрелы полетели за ним вослед, но ни одна не задела.
– Слава Богу! – Ольга перекрестилась. – Спаситель поможет нам укрепить силы против врагов и супостатов.
Население Киева убывало. Был поеден весь скот, домашняя птица, сыромятные ремни, кожи. Ели трупы. Собаки, трава, кора деревьев были тоже съедены.
Куря сидел со старшинами у шатра. Каждый день приводили пленных, схваченных за стенами города, вышедших в поисках пропитания. Молодых он велел тут же раздевать, осматривал, устанавливал цену и отправлял на рынки. Старых и слабых топили в Днепре. Он прислушивался к крикам женщин, которых топили. Это доставляло ему большое удовольствие. И постоянно напоминал своим старейшинам, которые, сидя на ковре, вынимали из котла куски жирной конины и, отдувая щеки, ели:
– Святослав привез с Востока несметные богатства: акса-миты, золото, драгоценные камни. Все это будет наше. А сколько красивых женщин в Киеве! Каждого из вас одарю ими.
Князь рылся у себя за пазухой и из подмышки вынимал траву – евшан. Она пахла тяжелым запахом степей и человеческого пота. Он понюхал траву первый и передавал следующим. Потом Куря проколол свой палец и дал пососать тем, кому он больше всех доверял и считал своими советниками.
В стороне дудошники выводили протяжные степные звуки. Князь Куря блаженно улыбался и покачивался грузно из стороны в сторону. Старейшины тоже улыбались и также качались, щелкали языком в знак невыразимого удовольствия и признательности. Наложницы, все обвешанные серебром и золотом, в причудливых сосудах разносили ядреный кумыс. Из веж иногда шумно выбегали с бубнами молодые гибкие черноокие скуластые женщины и начинали стремительно крутиться вокруг этих безбородых, безбровых безобразных стариков.
Вот в это время, запыхавшись, всадник сошел с коня.
– Ну? – спросил Куря, держа на весу кусок жареной конины. – Долго мы будем выяснять, в городе воевода Претич или отлучился?
– Князь, – сказал гонец, – каждую ночь мы захватываем на берегу Днепра киевлян, которые выходят по воду. Каждую ночь мы их пытаем: отрезываем по частям носы и уши, и ни один еще не признался: есть в городе войско или нет. Но вот сегодня на рассвете один киевлянин ходил по нашему стану, выдавая себя за печенега, и искал пропавшую лошадь. Он подошел к берегу и бросился в воду, чтобы оказаться на той стороне Днепра. Зачем было бы ему уходить из города украдкой? Это наводит на мысль, что он послан княгиней сообщить воеводе Претичу об осаде Киева… Надо не медля начинать осаду…
– Ты говоришь дело, – сказал Куря. – Начнем сегодня. Возьмем Киев, и я дам тебе десять рабынь. Отплатим киевлянам за это промедление: сожжем город весь дотла, население продадим на рынках Востока. Молодых князей – сыновей Святослава привяжем за руки и за ноги к столбам и топором рассечем тела от шеи до бедра. И каждую половину повесим на дереве. Ха! Га! Саму старую каргу-княгиню запрем в ящик и повесим на высокий шест, чтобы она умерла там от жары и голода. Ха! Га! Пусть полюбуется на это прославленный князь, если только вернется из похода, в чем я не уверен, ромеи не выпустят его живым…
И все старейшины Кури прищурили глаза, ухмылялись и тоже произносили:
– Ха! Га! Ха! Га!
И принимались хвалить эту выдумку Кури, находя ее очень изобретательной и мудрой.
– Скажите всем, – обратился Куря к старейшинам, – чтобы сегодня старики на конях придвинулись к стенам города, сделали присыпы, по которым мы пойдем на приступ…
И, блаженно покачиваясь на кривых ногах и потягиваясь от охватившего его любовного томления, князь вошел в полутемный шатер-гарем, протягивая вперед руки, ощупывая тела своих жен и ища самую свежую россиянку, которую только что схватили прошлой ночью на Днепре и отдали наложницей в гарем Кури.
Глава 17Приезд Святослава
На заре следующего дня, когда Ольга стояла опять коленопреклоненной перед Пречистой, вдруг она услышала крики на улице, шум, точно поднялась буря.
– Враг идет на приступ, – решила она… – Господи, выручи… Сия земля была богата пажитями, скотом, обильна плодами и разными соками… Горе нам, горе! Святая Премудрость, не дай погибнуть Руси!
Она упала ниц и забилась.
Вошел Добрыня.
– Княгинюшка, слышишь ли?
– Ой, слышу. И ночью мне спать не давали басурманы.
– Так ведь приехал воевода Претич. И поднял гвалт на реке, чтобы испугать Курю. И мы не сразу разобрались, кто приехал. Может быть, сам князь. Ну и постарались: холопы и челядь всю ночь били в бубны, свистели и гудели по этому случаю. Княгинюшка, Куря удирает.
Княгиня молча поднялась, встрепенулась, глаза ее сияли счастьем, но опять опустилась перед иконой.
– Молитва моя дошла до Заступницы. Царственный град Киев спасен.
Так стучало сердце, так она изнемогала. Шум все больше усиливался. Она глянула в окно. Реяли хоругви, сиявшие ликами святителей, слышалось храмовое пение. Улица наполнялась скрипом повозок, топотом коней, бодрыми голосами. Смутные, но родные звуки речи почудились ей за стеной, и она потеряла сознание.
В город входило войско Святослава. Радостные жены его вышли на крыльцо с детьми: со старшим Ярополком, со средним Олегом. (Самый младший, Владимир, был с Малушей в Бутутино.) К приезду мужа они вырядились в лучшие одежды из византийских тканей. Кисейные рубахи с жемчужным шитьем, пурпуровые сарафаны, подпоясанные золотожемчужными поясами. На руках горели золотые перстни, серьги в ушах, на грудях мониста из арабских диргем и янтарей.
Святослав наскоро поцеловал жен. Мальчиков взял на руки, оглядел: подросли. Князь кивнул Улебу. Тот подвел к женам Святослава юную девушку, черноокую, чернобровую красавицу. Князь чуть толкнул ее к Ярополку.
– Это тебе, Ярополк, я жену привез… Грекиню знатных кровей, полонил ее в ромейской земле. Изрядно будешь доволен. Грекини домовиты, послушны, ласковы, просвещенны.
Ярополк мрачно, исподлобья покосился на девушку и покраснел. И она опустила глаза в землю и не шевелилась. Была убрана и украшена как цветок, так богато и так нарядно для здешних мест, что все, вплоть до челяди, так и вытаращили на нее глазищи. В сеткообразном наголовнике, плетенном из золотых шнурков и обшитом драгоценными камнями и жемчугом. Серьги, браслеты и кольца светились, лучились, сияли… Ярополк протянул руку, грубо дернул ее за гайтан и вытянул из-за пазухи золотой с бриллиантами крестик с распятым Иисусом. Ядовито усмехнулся:
– Удавленный бог… Христианка.
– Христианка, – повторил ласково Святослав. – Ничего, сынок, это делу не помеха. А уж грамотница какая. Она и этим тебе угодит. Грамотность и на Руси не помешает. Поскитался я по свету, сынок. Нагляделся всего. Поотстали мы во многом, бабка права. Она недаром слывет мудрой. Пора и нам за ум браться и по ученой части от ромейцев не отставать. Где младший сын?
При слове «сын» жены лукаво переглянулись…
– Где ему быть, Малушичу? У холопки матери… В вотчине под Псковом, – сказал хмуро Ярополк. – Стреляет белок, сорванец.
Он по примеру матери своей научился смотреть на младшего брата – «робичича» свысока и его третировать.
Не взглянув больше ни разу на окаменевших и разряженных жен, князь последовал в покои матери. Она сидела на кровати, склонившись. Слезы текли по ее лицу. Она кинулась ему навстречу, но пошатнулась. Он поддержал ее, усадил.
– Не надо плакать, матушка, – сказал он, – ведь опасность миновала. Видно, Куря имел хорошие дозоры. Я еще и не появился в этих краях, а он уж укатил в степь. Там на него я наткнулся и изрядно потрепал. Вон пригнали табуны лошадей, пленниц, привязанных к кибиткам, награбленный скарб.