Дело катилось колесом, суда приумножались на глазах. Князь вообще любил вникать во все мелочи лодейщиков. Сам выдалбливал преогромные колоды, отделывал их теслом, распаривал, разводил бока до нужной широты. Мастера похлопывали его по заднице, говоря:
– Примем в артель тебя, князюшка, выдюжишь, и рукомеслом достиг.
В Киеве однодеревки, предназначенные для морского похода, получат еще обшивку, станут вместительными, пригодными провезти по морю десяток лошадей и полсотни воинов каждая. Отец Игорь делал хуже суда и не столь устойчивы, зато и терпел урон. Святослав все это учел.
Еще не успел князь закончить сезон осенних работ, как прибыл гонец из Киева – с княгиней плохо. Святослав тут же снялся с места и прибыл в терем Ольги. Она лежала в постели с восковым, высохшим лицом, со впалыми глазами. Не поднималась, и, не оборачивая головы, она сказала:
– Видишь, я умираю…
– Что ты, матушка! Как же я без тебя…
– Лицемерием нечего Бога гневить. Ты вот выслушай старуху и утешь. Мое последнее слово: не ходи на войну. Останься дома.
– Ох, матушка, это мне горше смерти…
– Не перечь. Молод еще учить старых. Помни: легче одолеть врага, чем удержать его землю. Мир велик, а жизнь коротка: сделай свой Киев вторым Царьградом, и Русь тебя не забудет.
– А если сделаю больше того, то и еще дольше попомнят…
– Не балагурь, и без тебя скоморохов немало на нашей земле, пьянчужек и пустомелей… Страна наша превелика, а распорядок худ. Вот тебе о чем надо все время помнить. Куда ты глядишь, чего хочешь? Лесов, рек, земель, народу – тьма темь. Будь всему этому хозяином. А войны? Грабеж, пепел, кровь да слезы. Да и к чему воевать? Все равно всех не покоришь. Да и надо ли это?
– Весь мир трудно покорить. Хоть бы полмира…
Княгиня конвульсивно вздрогнула.
– Как? Ты все-таки собираешься туда опять?
Святослав опустил голову, чтобы мать не видела его лица.
– Если ты уедешь, ты меня убьешь. С меня достаточно и того одного удара – ужасной смерти твоего отца, который дважды пытался покорять сильных и мудрых греков. Один раз он оставил трупы своей дружины в Русском море. Это не угомонило его. Через три года, собрав новую дружину и новые суда, он пошел на Дунай, разбил греков и возвращался на Русь с богатой дружиной землею уличей и тиверцев. Он и с них взял богатую дань, всю ее отдал своему любимому отважному Свенельду. Потом он проходил землями древлян и с них взял дань. Кажется, довольно бы! Но он хотел, чтобы его дружина была богаче всех… Ему показалось, что он взял мало, пошел опять… Древляне полонили его, привязали к двум пригнутым верхушками к земле деревьям и… отпустили… Он был разорван на части…
– Я слышал… Надоело.
– Я не хотела смущать твою душу, сын. А теперь нашла нужным напомнить. Если вдруг нечто подобное случится с тобой… Этот Дунай, куда все стремятся… Эта хитрая Романия, которой все завидуют. Нет! Нет! Живи в покое…
– Стоящий на краю могилы думает о покое, матушка. А живой и отважный о подвигах, о расширении земель, о славе оружия, о славе, о богатстве… Ах, матушка, не поймешь! Сильный да смекалистый не может довольствоваться тем, что выпало на его долю при рождении… Мне Калокир говорил: Александр Македонский все крутом полонил и тем не был доволен… Вот муж…
Вдруг она оборвала его и спросила жестко:
– Всю ли дружину ты привел с Дуная?
Она захватила его врасплох. Отмалчиваться сейчас было невозможно.
– Нет, матушка, не всю. Воевода Волк остался в Переяславце…
Он увидел, как затряслась ее губа, из полузакрытых век выкатилась слеза и поползла по подушке. Ему стало нестерпимо жалко матери, он захотел как-то заглушить ее боль и оправдаться. Он не мог на нее глядеть и говорил в сторону:
– Видишь ли, матушка… Сразу уйти – это значит дать повод думать, что мы – трусы, боимся Никифора, этого лжецаря.
При воспоминании о Никифоре закипела его душа, он поднялся и зашагал по комнате.
– Этот ехидный старик натравил на нас Курю! Да – это он… он… До тех пор пока жив, я не успокоюсь… Должен его сбросить с трона. Я не так глуп, как он думает. Я оставил на Дунае Волка… А в самом Царьграде у меня – Калокир. Он зорко следит за этим честолюбцем, укравшим трон у законного царя. Пока я жив, я не отступлю ни на шаг от своего помысла. Ни на шаг! Русское оружие узрят на Босфоре.
Ему послышалось, что мать всхлипнула и смолкла. И чтобы она не помешала ему высказаться, он продолжал уже более горячо и откровенно:
– Вот ты говоришь, что у меня много земли, лесов и добра. Но что в том толку, если мы заперты на железный замок в этих тучных землях… Заперты со всех сторон, матушка. Мы в овраге. Море Варяжское не наше и новгородцы на замке, как и мы здесь. К Понту ведь все дороги перекрыты. Печенеги преследуют нас на каждом пороге. Корсунцы стерегут нас в устьях Днепра. Босфор во власти ромеев. Мы задыхаемся без морей, матушка… А что за держава без морей! Ни торговли, ни дружбы с великими державами. Доколе, доколе, матушка, мы будем сжимаемы со всех сторон? Нет! Нет! Этому не быть! Русь издавна любит море, знает море, может по нему плавать! Нам ли в таком случае не быть морской державой…
Абсолютная тишина была ему ответом. Он оглянулся на мать, она лежала неподвижно. Он взял ее за руку, рука была холодна.
Он сел у ее ног и заплакал.
Потом вышел на крыльцо, собрал челядь и дружину и сказал:
– Великая княгиня Ольга скончалась. Об остальном я сам распоряжусь…
Женщины принялись громко рыдать и причитать.
Ольга не приказывала хоронить ее по-язычески. По ней не справляли тризну. Ее отпевал священник Григорий, который смолоду был при ней и в Киеве состарился. И похоронена она была недалеко от терема, в ограде церкви Святого Ильи.
После этого Святослав отбыл в леса к кривичам, чтобы докончить постройку судов.
Глава 18Боярская дума
Только что прибыл князь к лодейщикам, как прискакал Асмуд и доложил, что народ в Киеве волнуется.
– На Подоле каждый день драки, поножовщина да разбой. Галдят: осиротела земля. Князь чужие земли полюбил. Думают даже вече собирать.
– Я вот угомоню головорезов. А вече не надо, – сказал князь. – Шуму и мордобития будет много, а толку никакого. Лучше собрать боярскую думу и пригласить туда самых знатных старцев градских, часть отроков.
Так и сделали.
Когда князь приехал в Киев, гридница была уже полна бояр-дружинников, именитого купечества, отроков. И споры были в полном разгаре. Князь понял, что большинство недовольно его приготовлениями к новой войне. И все беспокоились, на кого же Святослав оставит княжество.
– Сидел бы дома, как Ольга сидела, – сказал боярин, а в это время холоп сгонял мух с его огненной лысины. – И нам дешевле, и князю спокойнее. Нет, туда же…
– Тебе спокойнее, а не нам, – возразил купец с фиолетовым носом. – Куда я свои товары дену, если стану на печке лежать? И что ты, старичина, будешь делать, ежели я не свезу твои дани за море? Гноить добро в подвалах?
Боярин умолк и отвернулся.
– Ходят слухи, что князь радеет не о своей земле, а о чужой. Оставил там на Дунае воеводу Волка и свою девку грекиню, – забормотал боярин в другую сторону.
Много общих речей выслушал князь. Выслушал терпеливо, потом сказал:
– О русской земле я радею и ради ее затеял эту войну… и намерен перенести столицу Руси поближе к Царьграду. Мои походы на Волгу, на Дон, на Дунай были не зря. Надо ж когда-нибудь выходить к морю. Покорив Волжскую Болгарию, мы превратили ее в союзницу Руси. Теперь можем беспрепятственно плавать по Волге. Усмиривши Хазарию, мы вышли к берегам Понта и основали там Тмутаракань. И наше желание перенести столицу Руси на берега Дуная вовсе не есть забвение родной земли. Придвинувши столицу ближе к Царьграду, мы можем и плавать по морям, и торговать везде вольготно. Большому народу впору большие дела. Только неразумные домоседы могут роптать на меня и на мою дружину.
– Добро, – крикнул кто-то из купцов. – Уважительное слово. Мы имеем славные реки: Дон, Волгу, Донец, Днепр, а выход из них в море – не наш. Куда это дело годится? Мы заперты… как в сундуке.
– Заперты! Заперты! – послышалось со всех сторон. – Слепой дом. Ни выпрямиться, ни потянуться… Дурашная жисть.
– Бабий кут. Затина.
– Вот именно, – встрянул Святослав, – затина. Какой толк владеть большими землями и не иметь морей? Можно задохнуться.
– Можно задохнуться, – пронеслось как шум по гриднице. – Не слушай, князь, супротивников. Людям ленивым да боязливым никогда ни в чем не везет.
– Вот видите, дружина идет со мною, – сказал Святослав. – Я хочу спросить воинов киевских полков и их воеводу, поедут ли они со мной?
Киевский воевода – богатырь с отвислыми усами подумал, потом вымолвил:
– Что делать нам? Не обращаться же к наемникам-печенегам за помощью, когда свои воины есть. Согласны, князь, мои полки идти с тобою за море. Вот только людишек родной земли негоже оставлять без призора. Ты уедешь, а киевляне останутся здесь без князя. Наследники еще малы. Сам видишь.
– Что ж такого, что малы? – ответил Святослав. – При сыновьях останутся мудрые бояре-советники да матери, а за врагами Руси я сам буду следить издалека. Наследники как раз подрастут, да и сейчас они в годках.
Закричали бояре:
– Позвать сюда молодых князей, полюбуемся на них.
Привели Ярополка с женой. Черноокая, чернокосая, чернобровая, налитая женской силой, жена Ярополка держала мужа за руку, и видно было, что мальчик уже привык к своей «грекине», которая обучила его византийскому этикету, и не безуспешно. Ярополк выглядел не так мешковато, как раньше. Их поставили рядом впереди, а Олега с матерью – сзади. Вид князей-мальчиков умилил собравшихся.
– Вот вам и князь, киевляне, – сказал Святослав, указывая на старшего сына. – Любите и жалуйте.
– Добро, добро! – произнесли бояре.
Грекиня, которая была взрослее мужа на пять лет и опытнее и выглядела ему старшей сестрой, совсем утеряла прежний постный вид монашки и выглядела теперь бодрой и игривой.