Она толкнула мужа в бок, и тот по-ромейски поклонился. Бояре заулыбались:
– При такой хлесткой бабе, гляди, и он вскоре в ум войдет.
– А нам младшего, – сказали древлянские бояре. – Бабка Ольга Коростень пожгла, а внук будет его отстраивать и блюсти.
– Дело, дело! – порешили бояре, дружина и старцы градские.
Олег уткнулся в подол матери и ответил:
– Никуда я от матушки не пойду. Ну вас…
– А ты, сын, с матушкой и поедешь на чужую сторону. И ту сторону привыкнешь своей считать… Ты будешь там княжить.
– Эка невидаль, – ответил мальчик, – я лучше в прятки поиграю.
Все заулыбались. Святослав погладил его по волосам.
– Все как будто довольны.
– Ай нет, князь, – сказали новгородские бояре. – Вот поделили князей, а нас-то и забыли.
Создалось неловкое молчание. Никто первым не хотел вспоминать о Владимире, самом младшем сыне Святослава. Сыну холопки вроде княжить не пристало. Все глядели на Святослава, а он молчал. Знал он нрав новгородцев – строптивых, разборчивых, сварливых, прогонявших своих князей-варягов за море, а сейчас управлявшихся посадником. Святослав не хотел им навязывать своего любимого сына. Взбунтуются да малолетка и утопят али отравят.
Тогда Добрыня сказал:
– Есть еще один наследник у великого князя, пресветлые бояре.
Он не назвал имя, но все насупились. Никто не выскочил первым со своим мнением. Так этим дело и кончилось. Князь распустил думу и уехал к кривичам. А через несколько дней заявился к нему в лес холоп от Малуши из Будутина, она просила Святослава немедленно приехать: прибыли послы из Новгорода, просят отпустить к ним Владимира на княжение. Святослав тут же прибыл в Будутино. Выслушал послов.
– Вот у Владимира есть мать, есть дядя… Пусть решат, я уезжаю за море… И на все согласен.
Добрыня пояснил:
– Новгородское вече согласно принять Владимира… А уж мы за него постоим…
А мальчик Владимир в это время играл с собачонкой, ему не до престола.
Когда дело было улажено и Святослав оказался наедине с Малушей, он не узнал ее: куда девалась робость, сковывающая душу холопке. Перед ним стояла мать новгородского князя. Он невольно залюбовался ею.
– Прощай, Малуша. Ты уезжаешь на самостоятельную жизнь, а я в новый поход. Может быть, мы больше никогда не увидимся. Не поминай лихом, я любил тебя пуще жен и никогда не забуду.
– Сокол ты мой ясный, – ответила Малуша. – Любовь – тепло и свет. В одном мгновении любви – целая жизнь. Нет в жизни счастья выше и сильнее, чем наслаждение любовью, но лишь тогда, когда любовь свободна. Я любила бы тебя крепче, если бы к этому была не принуждаема…
Святослав удивился.
– Ты так горячо любила, что мне казалось – это искренно. Выходит, ты притворялась?
– Отчасти. У нас, женщин, только одно оружие – хитрость и притворство. Милый князь, нельзя искренно любить того, кого боишься.
Князь подумал и сказал:
– Однако ты умнее, чем я думал.
– Я тебя любила, ты лучше других, однако я не была убеждена, что в одно время, пресытившись мною, ты не выменяешь меня на пса или не продашь на базаре другому, из одного только побуждения, чтобы освободиться от надоевшей холопки.
Святослав расхохотался:
– Поступают так искони. Но я, кажется, не сделал бы этого. И беспокоилась ты напрасно. Тебе ни в чем не отказывали.
– Ни богатство, ни знатность не избавляют женщину от унижения, пока она в зависимости. А зависимость ждет женщину везде. Я знаю только один случай, когда женщина была независимой, – твою мать Ольгу. Но это как раз один только раз случилось на моей памяти. Я слышала, что прежде женщине было легче…
– Мне не нужно друга, который во всем со мной соглашается. Тень делает то же самое, даже лучше, – сказал Святослав. – Живи, как хочешь. Теперь в твоих руках и своя судьба, и судьба сына. Вырасти хорошего хозяина своей земли. Надейся на Добрыню. Очень дельный парень. Немножко плутоват, но это не повредит. Он даже с новгородскими боярами будет ладить и при случае кому надо даст взбучку.
– Да, начинается новая жизнь. Предстоит ли мальчику уцелеть и послужить родной земле, или недовольные бояре задушат его?
– Ухо держи востро. Новгородцы – ухарцы, вольница. Я их сам опасаюсь. Они привыкли к своевольству. У них каждый голодранец на вече глотку дерет. Ну вот, посудачили… Тяжело расставаться. Ты знаешь, как я тебя люблю. Но если в моих делах любовь или даже семья являются помехой, я всегда, хоть и скрепя сердце, отказываюсь от счастья ради долга… Я – воин.
– Знаю. Слава, корысть всегда у вас, князей, заслоняла дорогу к счастью.
– Что делать? Извечно так. Но, если хочешь, поедем вместе за Дунай… Немало дружинников берут жен в походы. И даже при случае те берутся за меч.
– Хоть и надоела мне эта золотая клетка – княжеские хоромы… Но сына я не брошу… Впрочем… Да… У тебя есть там жены?
– Да, есть одна, гречанка… С крестом ходит, кланяется доске с изображением удавленного бога…
Малуша выпрямилась, строго сказала, как отрезала:
– Не хочу на Дунай. Кроме того, я – христианка.
– И жена моя дунайская – христианка. Ну и что же?
– Новая вера запрещает поганские привычки – держать табуны жен. Это – варварство.
– Откуда слова такие? А? Матушки слова.
– Да. Она меня крестила. И я рада, что увидела свет. Отпусти свою жену христианку… Жены смердов счастливее нас. Кто бы знал, какой это ужас быть одной из многих… И все твои жены – несчастны… Прощай! Дай я тебя обниму и поцелую. Ты был лучше других, и все-таки никому этой судьбы – быть холопкой князя – не пожелаю. Никто из вас, берущих нас между делом, походя, не заглядывал в раненое сердце женщины.
Святославу эти речи казались только забавными. Одни подвиги воина он считал достойными изумления и делом самым важным на земле, даже угодным богам.
– Если когда-нибудь вернусь из своих мест с Дуная, заеду в Новгород… Не поминай лихом. Я всегда выделял тебя из всех своих наложниц…
– Сколько их у тебя?
– Не знаю. Не помню. Не считал.
Они крепко обнялись. Малуша зарыдала, и слезы ее покапали на его руки.
И когда он садился на коня, она стояла на крылечке и не сводила с него глаз. Потом махала платочком в ту сторону, куда он уехал. А кругом был один только дремучий лес, который глухо шумел и качал верхушками деревьев.
Когда Святослав прибыл к лодейщикам, он первым встретил Янку.
– Ну, Янко, с плеч долой все заботы. Ранней весной поедем на Дунай. Затого прощайся с родными.
– Какие родные у меня? Я бродяга, холоп. Куда ты, туда и я. Ох! – он взвизгнул даже от удовольствия. – Увижу море, Царьгород, заморские земли. Индо дух захватило…
Глава 19Посрамление епископа
Девятьсот шестьдесят восьмой год оказался для Никифора наиболее тяжелым. Воевода Волк все еще сидел в Великой Преславе, значит, Святослав не отказался от претензий на Балканы. Мысль о тайных замыслах киевского князя не давала василевсу покоя. Кроме того, арабы отвоевывали одну за другой византийские провинции в Сирии. А тут еще неожиданные неприятности в Италии. Восстановив Священную Римскую империю, Оттон взял в ленную зависимость некоторых князьков южного полуострова, хотя они были вассалами Никифора. Узнав об этом, василевс собрался воевать. Но Оттон вознамерился взять его хитростью. Он послал к Никифору опытное посольство во главе с ученым, умным и плутоватым Лиутпрандом, чтобы оно просило руки царевны Анны для сына Оттона. Оттон надеялся, что Никифор отдаст ему южные владения Италии в качестве приданого за Анной. Но таким домогательством германский император вызвал в Никифоре одно только озлобление.
Лиутпранд приехал в Константинополь в июне 968 года. Его встретили крайне неприязненно. С ним обращались не как с послом Священной Римской империи, а как со шпионом. Унижали при каждом удобном случае, всячески оскорбляли и третировали, держали на полуголодном положении. Послов Оттона даже никто не встретил при въезде в столицу. Наоборот, их умышленно задержали, заставили долго ждать под проливным дождем у Золотых ворот. Потом им велели сойти с лошадей и пешком прошагать узкими улицами по колено в грязи, вплоть до Мраморного дворца, предназначенного им для жилья. Это было мрачное каменное ободранное снаружи здание, по которому гулял ветер, а прогнившая крыша протекала. От холода у послов не попадал зуб на зуб. Даже воды им туда не доставляли, и послы вынуждены были сами выходить на улицу и покупать у уличных водоносов пресную воду для питья и бытовых надобностей. Стража никуда их без особого на то разрешения не выпускала, и для каждого случая следовало испрашивать особую унизительную просьбу.
Епископ Лиутпранд, разъевший дома брюхо на сладостях и изысканных кушаньях, в своих записках, в которых он злобно осмеивал ромеев, горько жаловался даже на то, что вино и то отвратительно пахло смолой.
Принял Лиутпранда не сам василевс, а пьяный куропалат Лев Фока, который даже не взял из рук Лиутпранда письмо от Оттона, а вместо себя велел это сделать переводчику. В придачу к этому куропалат нарочно называл Оттона не императором (дескать, это титул во всем мире одного только ромейского самодержца), а простым королем, что для послов, привыкших чтить своего Оттона первой фигурой среди «великих» правителей мира, было крайне оскорбительным. Только после тяжелых душевных передряг Никифор принял Лиутпранда в знаменитом зале – Триклинии.
Василевс держался с послами крайне надменно, сидя на золотом троне, который стоял на помосте и к нему вели несколько ступенек, покрытых порфиром.
Как только ввели послов, василевс порывисто поднялся и принялся топать ногами и кричать на них, упрекая Оттона в вероломстве, в том, что он гнусно нарушил права ромейской державы, напавши на итальянские города, принадлежащие Византии.
– Так как твоему господину, – орал изо всех сил Никифор, – не удались предприятия против моих законных провинций, то теперь он – ехидный и коварный плут – послал к нам тебя, тоже продувную бестию, под ложным предлогом дружбы, а на самом деле с той единственной целью, чтобы шпионить за нами, а потом нагадить нам, как последний проходимец.