Лиутпранд принялся рьяно оправдываться, заверять Никифора в благородных своего императора намерениях и чувствах и в искренних и горячих его желаниях породниться с дражайшим владыкой василевсом ромейским.
И тут, никем не сдерживаемый, он вступил на стезю привычной риторики и начал прославлять Никифора:
– О, ты единственный, соединяешь несоединимое: сообразительность и кротость, ни с чем не сравнимый разум и не имеющее себе равного доброе расположение…
Но Никифор грубо оборвал его:
– Оставь, епископ, красивое говорение и гнусную лесть для лупанарных баб. Я знаю подобных тебе мастеров, умеющих ловко представить малое великим, великое малым, выдать старое за новое, а новое признать старым, а низости придать видимость благородства. Выслушивать мне эти жалкие речи недосуг. Должен идти на молитву в собор Святой Софии. Иди и ты, коли не богохульник.
Лиутпранду пришлось принять и эту горькую пилюлю.
– Почту за великое счастье, – лепетал он. – Клянусь душами блаженных самодержцев… Свидетель Бог и Его Всевышняя Мать… Такое, вашего величества, апостольское благодеяние…
Но епископа никто не слушал и бесцеремонно посадили его рядом с певчими, и с певчими он ехал в церковь, что было крайнею степенью непочтительности, даже насмешкой. И он вынужден был всю дорогу выслушивать славословие в честь Никифора, который очень медленно продвигался по улице.
– Вот идет утренняя звезда, – пели певчие, – вот поднимается всевышняя заря. Он, тот великий помазанник Бога, отражает в своем взгляде солнечные лучи. Вот шествует бледная смерть сарацин, царь Никифор! Многие лета пресветлому августу Никифору Второму. Все народы преклоняйтесь перед ним, всеподданнейшие почитайте его, склоняйте ваши выи под его богоугодную и вседержавную власть!
Чтобы пустить пыль в глаза посольству, еще больше повели-чаться перед ним, Никифор велел Лиутпранда позвать во дворец на пир.
Высшие сановники, епископы, иностранные послы, министры, полководцы наполняли роскошный зал.
Позолоченные плафоны; стены дворца, изукрашенные мозаикой, изображающей деревья, цветы и плоды; пол, выложенный драгоценных сортов мрамором; канделябры с пылающими массивными свечами – все это ошарашило германцев. На противоположной от входа стороне зала стоял на возвышении полукруглый стол с диваном на двенадцать персон. Тут было место василевса и лиц самого высокого ранга. Перед этим столом размещались двенадцать других столов, которые были убраны золотой утварью. Перед каждым таким столом тоже стоял диван на двенадцать персон. Места эти были так расположены, чтобы никто из присутствующих не очутился спиной или боком к василевсу. По обеим сторонам царского стола находились певчие из храма Святой Софии…
Вдруг поднялся пурпурный занавес, и все гости упали ниц, и каждый прикрыл глаза рукой, как бы ослепленный блеском солнца: то вошел василевс. Не шевелясь, распростертые вниз лицом какое-то количество минут, гости стали подниматься один за другим и занимать места по указанию особого чиновника. Тут все до мельчайших деталей было регламентировано и предусмотрено: кому где и с кем сидеть, против кого и на каком расстоянии от василевса. Расселись торжественно, чинно, молча, с умилением в глазах, устремленных в сторону василевса. Лиутпранд со свитой сидели на последних местах, неуважение к ним всеми подчеркивалось.
Вот царь подал знак певчим, и те затянули гимны в честь «Его царственности» «Севаста, Августа Священного…». При словах, призывающих хранить жизнь василевса, все как один поднялись и сбросили верхние накидки. Когда пение закончилось, опять их надели. И вот стали подавать греческие блюда, сильно приправленные оливковым маслом, чесноком, луком. Потом пошли бесконечные десерты из сладких блюд, плодов и ягод. Их приносили в золотых чашах, очень громоздких, массивных и тяжелых. И чаши эти подавали на стол посредством особых приспособлений. Обед тянулся очень долго, медленно, томительно и чинно. Никифор никого из свиты Оттона не пригласил к своему столу. Напротив, он едко надсмехался над Оттоном, над его послами и даже выразился так:
– Вы, нахалы, присвоили себе священное звание – «римлян». Но вы не римляне, а паршивые варвары.
Лиутпранд не стерпел и ответил дерзко:
– Ромеи, как известно, расплодились от шайки беглых рабов и грабителей. От них произошли и василевсы. А Оттон и германцы, которых вы называете варварами, все есть дети почтеннейших родителей, благородные витязи и подлинные христиане, а не схизматики, как вы все.
Такими словесными оплеухами и ограничилась их стычка за обеденным столом. В конце обеда артистами цирка были исполнены эквилибристические номера и грубая клоунада, иногда довольно шумливая и весьма непристойная.
Наконец чиновник подал знак, что обед закончен, и гости стали выходить, не торопясь, один за другим. Проходили мимо василевса в полусогнутом состоянии, с почтительным безмолвием и пятясь задом наперед (показывать спину василевсу было не только нанесением ущерба этикету, но и тяжким преступлением).
Лиутпранд попросил аудиенции.
Никифор намеренно не торопился с деловыми разговорами и заставлял терзаться послов, которых после обеда принудили ждать и томиться в Мраморном дворце.
Наконец истомившемуся Лиутпранду сказали, что василевс не снизошел до того, чтобы вести переговоры самому, а поручил это паракимонену Василию.
Это было невыносимым выпадом против «великой державы». Скрепя сердце Лиутпранд изложил евнуху пожелания своего императора.
Только что посол начал речь о том, что ромейскую царевну хочет сосватать сын Оттона и просит в приданое Апулию и Калабрию, как паракимонен перебил его с высокомерием:
– Брак нашей порфирородной царевны с варваром есть неслыханное дело в анналах ромейской истории. И если Оттон хочет породниться с нами, то он должен сам дать ромеям вознаграждение за этакую честь. Пусть он возвратит нам Рим и Равенну со всеми территориями, которыми мы владели. Вот тогда-то мы подумаем о браке. Если же он будет искать одной нашей дружбы, то, по крайней мере, надо для того очистить Рим и его территорию, возвратить римлянам их свободу и вернуть в наше прежнее подчинение возмутившихся против нас князьков, бывших рабов нашей священной империи.
От испуга епископ потерял дар речи. Паракимонен так же спесиво ушел, как пришел.
Это так расстроило прелата, что он заболел и ждал случая поскорее отбыть восвояси из опротивевшего ему Константинополя.
Чтобы еще больше поглумиться над послом, Никифор опять пригласил его на одну из церемоний и за столом нарочно поместил ниже послов болгарского царя Петра. Это переполнило чашу терпения Лиутпранда. В середине пира он поднялся из-за стола и выказал намерение демонстративно его покинуть. Начался скандал: препирательства, насмешки, оскорбления. Паракимонен бросил в лицо епископу:
– Конечно, болгарин груб, грязен, невежественен, но он василевс, а не какой-нибудь «франк».
Лиутпранд ответил такой же дерзостью. Василий вытащил его из-за стола, прогнал и велел кормить в дешевой харчевне. После этого Никифор снова позвал посла и, будучи мастаком по части церковных дел и большим начетчиком в христианском православии, запретил епископу возражать, а сам изводил его издевательством над католичеством и Папой. Лиутпранд должен был глотать и эти пилюли.
Наконец однажды в помощь послу прибыл в Константинополь гонец от Папы с письмом Никифору, поддерживавшим предложение Оттона. Разъяренный Никифор тут же посадил посланца в тюрьму и велел, в свою очередь, написать ответ Оттону и Папе. Письмо Оттону было подписано киноварными чернилами самим Никифором, а письмо Папе подписал Лев Фока. Никифор знал, как и чем уколоть наместника Христа.
– Мы считаем вашего Папу недостойным письма василевса, поэтому ему посылает ответ куропалат его величества, – сказал Лиутпранду паракимонен.
Лиутпранд уехал разозленным и ни с чем. И продолжилась хроническая война Никифора с Оттоном в Италии. Она требовала новых средств, новых жертв от и без того измученного населения. Налоги сразу увеличились. Скрытый злобный ропот разрастался во всех уголках империи. А тут еще сарацины угрожали Криту. И вот в это самое время всех как громом поразило, что Святослав готовится вновь прибыть на Балканы.
Никифор лихорадочно начал искать сближения с Болгарией, стал просить для малолетних наследников двух царевен-девиц, дочерей Петра. Тем самым Никифор намеревался отпугнуть Болгарию от России. Столица переживала крайне смутное и тревожное время. Против василевса поднимались страшные силы и внутри страны: обозленное духовенство, ущемленная знать, городские жители, измученные возрастающей дороговизной продуктов, страдающие от бесконечных войн, а также и крестьянство, изнуренное налогами и обезлюдевшее от непрестанных солдатских поборов. Условия для дворцового заговора были самые подходящие. Тем более что василиса Феофано, ненавидя мужа, обзавелась новым любовником и с нетерпением ждала конца сурового василевса.
Глава 20Заговор
Никифор был в Антиохии, когда вечером, оставив поместье, Цимисхий переплыл на лодке Босфор. При малейшей неосторожности его ожидала только смерть, которая могла повлечь за собою и несомненную гибель возлюбленной Феофано. Он плыл с двумя телохранителями-рабами. В наступающих сумерках Константинополь был особенно прекрасен.
Он обожал этот город роскоши, интриг, властолюбивых мечтаний, несравненных мастеров, очаровательных женщин, чванливых сановников и молчаливых рабов, очаг благостного православия, смесь племен, наречий, идей, символов, вероучений. На фоне густых зеленых садов и серых крыш над сливающимися очертаниями города крест на Святой Софии поднимался ввысь смело, сияюще, торжественно.
Когда Цимисхий сошел на берег и переждал в гуще деревьев, мрак уже залил улицы, и они опустели. Особенно мрак сгустился у стен города, увитых тяжелыми лозами винограда. Молчаливые, неподвижные фигуры женщин в длинных одеждах смутно вырисовывались на металлическом зеркале вод Золотого Рога. Во мраке сада соскользнула со скамейки закутанная фигура, поднесла к лицу Цимисхия фонарь, вынув его из-под полы…