Зачарованные послы оглядывали знатных сановников, щурились от блеска их одежд и золотых украшений. Царь был очень польщен смущением руссов. Тут вдруг грянула музыка, и лежащие у престола золотые львы мгновенно зашевелились, поднялись на лапы и разинули свои огромные пасти. Из их гортаней вылетело дикое рыканье, послы попятились. Но Улеб, мгновенно выхватив из-за сапога с чугунной рукоятью нож, с одного маха разнес льву голову. Опомниться не успели, как он набросился и на другого льва и отбил ему половину пасти. На ковер у подножия трона покатились куски разбитой бронзы. Приближенные царя побледнели. Такого скандального нарушения этикета не потерпел бы ни один василевс.
Улеб, увидевший, что в результате его вспыльчивости поломалась только игрушка, бросился собирать рассеянные подле трона обломки металла.
Василевс, на этот раз настроенный очень весело, остановил его. Картина эта его только позабавила. Предвкушая еще более приятные сюрпризы в поведении варваров, он сказал Улебу:
– Обычаи просвещенных стран отличны от обычаев ваших государей. Об этом следовало бы помнить таким знатным посланникам. И прежде чем действовать, надо размышлять. Впрочем, я на вас не в обиде.
– В нашей стране не пугают послов игрушками, – ответил Улеб. – И мы не думали, что просвещенные народы находят время тешить себя такими пустяками в моменты самые важные в жизни страны и ее правителей. Львиный рык только помешал бы нашим разговорам.
Царедворцы нашли, что речи Улеба сверх меры дерзки, и помрачнели.
Цимисхий сказал:
– Обычаи любой страны, в которую приходят чужеземцы, достойны уважения. И не будем об этом пререкаться. Ты, витязь, и в самом деле прав, что важность момента обязывает нас не считаться с обоюдными промахами против этикета. Наша царственность хочет знать, что вам велел передать мне ваш достославный и храбрый князь Святослав, вступивший на путь благоразумия и дружбы.
Цимисхий пронизывал Улеба взглядом своих карих проницательных глаз, сверкающих и излучающих непоколебимую властность. В них сквозило нетерпение. Вид лица, смуглого, мужественного, энергичного, внушал невольное уважение.
Улеб сказал:
– Великий князь Руси повелел нам поведать, чтобы ты, царь Романии, приготовился к войне с ним. Собрался бы с силами и объявил о том народу. «Хочу идти на вас!» – так велел сказать великий князь, привыкший бороться с врагом не исподтишка, а подготавливать его к тому и предупреждая по-рыцарски.
Цимисхий не шевельнулся на троне, только дрогнуло веко. Наступило полное и гробовое молчание. Царь ожидал, что посол прибавит еще что-нибудь, но тот ничего не прибавил, отошел от трона и встал в ряд со своими.
Василевс еще помедлил, а уж потом спросил:
– Считаете ли вы решение своего князя достаточно благоразумным, вступая в войну с нами, первой державой мира, владеющей силой оружия, которую никто еще не побеждал, и богатствами, которые неисчислимы?
Василевс спросил стесненным голосом, от которого у сановников прошла по спинам судорога.
Улеб ответил не моргнув:
– Не наше дело решать, правильно ли задумал князь. А коли он с дружиной захотел завоевать тебя, стало быть, так и будет. Князь никогда еще не ошибался в расчетах. Тому порукой его славные походы на булгар, на хазар, на печенегов, на болгар, на ясов и косогов. Богатства же твои и силу мы видим. И о том доложим князю. Но перечить ему не станем и смело пойдем туда, куда он нас поведет. Не дрогнем! Ромейское оружие не страшнее, поди, болгарского. От болгарского оружия сами ромейские цари, бывало, трепетали.
Сановники остолбенели от страха. Царь вскочил с трона. Краска гнева выступила из-под оливкового цвета его кожи на лице и на шее. Произнес строго, сухо, властно:
– Скажите князю, что ромейские василевсы не привыкли смиряться перед опасностями и сами имеют в своем запасе немало горделивых слов для ответов. Передайте и то…
Улеб, а за ним и все заткнули уши пальцами. Рослые, крепкие, невозмутимо стояли они, тогда как царедворцы уткнулись лицами в пол. Царь шагнул в сторону послов и закричал:
– Мы научим русских варваров уважать силу и законы ромейской державы, раз и навсегда заставим их забыть дорогу к стенам царственного града, первого из всех городов вселенной – оплот справедливости, очаг мудрости, грозу мира.
Он задыхался от гнева. Видя, что послы перемигивались, заткнув уши, он железной рукой оттянул от уха руку Улеба.
– Пусть царь на нас не сердится, – сказал Улеб. – Мы только выполняем волю князя. Он не велел нам вступать в разговор с царем. Мы просто воины и только выполняем свой долг. Отпусти нас, царь.
– Я прикажу твоих товарищей бросить в подземелье на съедение крысам и мышам. Их тела будут гнить заживо, глаза ослепнут от вечной тьмы, и мускулы расслабнут, как тряпки. А тебе велю перерезать шею, из горла вылить кровь в мешок, и в тот мешок засовать твою голову. И я посмотрю, как ты будешь тогда отвечать мне и ссылаться на свой долг воина.
Улеб так же невозмутимо ответил:
– Мы наслышались про сердитых ромейских царей и про их жестокие нравы. Но мы дали слово князю встретить любую опасность без ропота и не морщиться от боли под пыткой. Воля твоя, царь, поступай с нами, как тебе хочется. Бросать ли нас в подземелье на съедение грызунам, утопить ли нас в собственной крови или отпустить в добром здравии, как подобает христианину.
Царь отступил, сел на трон, сдерживая себя от возможной вспышки. Впился руками в подлокотники. В синих прожилках лица билась буйная кровь. Зловещим предчувствием были объяты все.
– Вывести! – приказал он прерывающимся голосом.
Послы ушли. Василевс всё сидел неподвижно. Окаменелыми от страха стояли согнувшись сановники.
– Вот как надо служить своим повелителям, – сказал он мрачно. – С такими подданными можно и в самом деле сломить дух кичливых ромеев.
Сановники еще ниже склонились в молчаливой почтительности.
– Сколько у нас в городе войска? – спросил он вдруг одного из близко стоящих сановников.
У того из горла стремительно полился поток слов:
– Войско наше неисчислимо, о божественный василевс, и оно по одному твоему царственному зову готово…
Цимисхий схватил начальника за золотую цепь, украшавшую его шею, и повалил к своим ногам.
– Я тебя спрашиваю не для того, чтобы ты гнусной лестью усыплял мой. разум. Сегодня же снимешь знаки отличия и командование передай другому. Не может быть, чтобы военачальник не мог исчислить свое войско и не знал его состава…
– Его так много, о божественный, что сосчитать трудно, – прошептал тот.
– Дурак ты! Кто же не умеет сосчитать солдат? Говори, сколько можно назвать солдат под твоим начальством… Говори правду, иначе высеку.
Военачальник, лежа лицом вниз, произнес:
– Солдат мало, о неустрашимый василевс. Не наберется и восьми тысяч. Все были отправлены в дальние фемы для охраны границ от сарацин… для подавления мятежников Склира и Льва Фоки.
Цимисхий пнул его ногой.
– Твое место не в армии, а в женских спальнях. Там любят хвастовство и пышные слова. Военачальником тебе не быть. Хвастуны редко бывают храбрыми и умными.
Василевс взмахнул рукой, и царедворцы уныло поплелись к выходу.
Между тем, когда русские послы выходили бесконечными коридорами на улицу, Улеба кто-то тронул за рукав. Он обернулся и обомлел:
– Роксолана!
– Скорей дай мне плащ и выведи меня отсюда. Настрадалась я тут, милый.
Улеб накинул на нее плащ, и вместе с послами она покинула Священные палаты.
Глава 27В харчевне «Хорошая еда»
Войска Святослава двигались к Константинополю. В городе царила паника. Астрологи, гадальщики и ясновидящие всякого рода своими предсказаниями взвинчивали умы и без того страшно взбудораженных жителей столицы. У Золотых ворот каждодневно эпарх города хватал кликуш, трясунов, юродивых и отправлял в застенок, но их количество не уменьшалось. Одна пророчила, что море по прошествии трех дней выйдет из берегов и всех поглотит. Другая объявляла о своих сновидениях: будто огромная рыба заглотала весь город. Третья корчилась в судорогах и вопила:
– Конец света! Конец света! Бросайте дома, бросайте дела, бегите в пустыню, поститесь и молитесь, чтобы не попасть в лапы сатане.
Толпы, охваченные ужасом, наполняли церкви, падали на колени перед алтарем и рыдали, ожидая конца света. Мольбы и стоны на улицах и площадях сбивали с толку самого эпарха и полицию, в беспамятстве растерянно мятущихся, не зная, кого хватать и утихомиривать. Многие жители столицы сбежали в монастыри, ища там пристанища от всеобщего смятения, делили имущество по бедным, в один день разорялись.
Василевс, неустанно принимавший чиновников и внушавший им твердость и необходимость решительных мер, убедился, что даже он не в силах справиться с этим безумием. Предсказатели общей гибели множились. Апокалипсис был у всех на устах. Верблюды, ослы и волы, запряженные в низкие повозки, запружали улицы, проезды и проходы, отчего паника только усиливалась.
Сумерками в отблесках робких фонарей Лев Диакон мог видеть и пугливых патрикий, нетерпеливо понукающих слуг и рабов, и плачущих детей, брошенных на произвол судьбы, и остервенелых грабителей, использующих в низких целях несчастье народа. Дорогая мебель из пальмового дерева валялась подле домов, никому не нужная. Суетливые слуги выносили из решетчатых дверей скарб в охапках: ларцы из слоновой кости, мантии из цельных кусков, с вытканными рисунками на евангельские темы, сандалии с цветными лентами. Суда и барки под четырехугольными оранжевыми парусами уходили из города по Золотому Рогу. Бежали, разумеется, самые богатые. На вершинах мачт, снабженных подножками-балкончиками, стояли матросы и беззаботно и весело махали оставшимся на берегу. Только их, свыкшихся с риском и превратностями судьбы, не трогала эта бестолковая кутерьма. Кричащая тревожная суетливость наполняла каждый уголок города. Брошенные с кладью ослы ревели на дорогах, переходя с места на место под окрики отъезжающих. Переполох выводил из равновесия самых устойчивых, и они бегали вокруг своего скарба как умалишенные.