Лев Диакон отметил в своих записях, что он испытывал в это время мистический ужас. Большая начитанность в исторической литературе давала пищу его воображению и наводила на печальные аналоги. То им завладевало ощущение, что начинается конец Второго Рима, и рисовались русские варвары в самых страшных обличьях у ворот столицы; то картины пожаров уводили его ум во времена Нерона, и он начинал искать среди современных правителей аналогов его и находил их.
Тяжко вздыхая, он забывал предосторожности и натыкался на повозки. С тех пор как пошла о нем слава по столице, слава ученого историка, заявившего себя в отличных трактатах, он проводил время в наблюдениях над жизнью своих современников, в беседах с друзьями избранного круга столичных интеллектуалов.
Ученый мир риторов целиком был поглощен изучениям отцов церкви. А у Льва Диакона была тяга к современности – качество редкое среди историков. Он хотел описывать жизнь, идя по свежим ее следам, быть не только свидетелем, но и судьей современников. Он понимал, что его начитанность, вкус к слову, не утерявшая под его пером живость изложения и в то же время содержательность, меткий и достаточно смелый ум – дают ему право быть историографом грозных событий, которые совершались у него на глазах.
Среда книжных ученых не удовлетворяла его. Он понимал, что бесчисленные компиляции, энциклопедии, словари, антологии и извлечения, над которыми трудился сонм ученых за последнее время, послужат кладовой для ромейской культуры, и он относился к ним с большим уважением, ибо высота филологической работы всегда свидетельствует и о зрелости духовной жизни общества. Но не в кропотливом изучении книг видел он призвание свое. Он хотел запечатлевать современность, объяснять ее, тем более что события совершались важные, трагичные и сложные. Временами на него нападало такое уныние, что он нуждался в поддержке друзей. И вот на этот раз его потянуло к друзьям, с которыми он общался часто по окончании Магаврской высшей школы.
Тяжесть его усугублялась еще тем, что Цимисхий, который когда-то считал его своим другом, и, принимая запросто, вел беседы на ученые темы, и советовался с ним насчет книг, упрекая историков за то, что они замалчивают самое главное, выпячивая пустяки, – став василевсом, совершенно забыл его. И не только перестал советоваться с Львом Диаконом и другими учеными, но давно принялся сам учить всех ученых, что и как писать и что замалчивать. Он считал себя уже непогрешимым, привык приказывать, разучился выслушивать и объявил, что он сам будет проверять и исправлять все написанное историками о времени его царствования. Он даже на глазах у авторов изорвал у одного хрониста те места пергамента, на которых было воздано должное военным заслугам Никифора в борьбе с арабами на Востоке, и велел их переадресовать ему – Цимисхию. Он выразился так:
– Есть правда ученых и есть правда потребностей жизни, и последняя правда важнее и полезнее холодных истин сухарей-мудрецов.
– Владыка, – выдавил из себя тот автор и невольно поморщился, ведь несколько месяцев назад сочинитель называл Цимисхия просто «мой друг», – владыка, – глотая слюну и заикаясь, произнес автор, – осмелюсь признаться, что ни в истории Фукидида, ни в трудах Плутарха, ни в трактатах Платона я ничего не читал о двух правдах, соседствующих и не перечащих друг другу.
– Когда ты будешь распоряжаться судьбами народов, чего, надеюсь, не случится – судьба пощадит тебя, – ответил Цимисхий, – ты узнаешь это. Нам нужны от авторов не склады верно описанных фактов, а сочинения-тараны, окружающие вражеские крепости и поднимающие наших подданных на подвиг в интересах трона и империи. Вот это и есть истинная правда.
Узнав об этом, пошел Лев Диакон к своим друзьям-неудачникам. Их труды стали потаенными и приобретали поэтому свежесть, истинность и выразительность. Но поэтому же оба они бедствовали, то перебиваясь кое-как в качестве переписчиков книг, то пользуясь поддержкой тайных доброжелателей. Это были: Христофор, автор одного диалога, направленного против патриарха и его окружения (нападки эти были столь удачны, что рукопись бедного переписчика приписывали Лукиану), и поэт, прозванный Геометром, прославившийся пока только в тесном кругу.
В кабачке «Хорошая еда» друзья поджидали Диакона. Они засыпали друг друга вопросами, вспоминали шалости, Магнаврскую школу, чудаковатых риторов и потребовали дешевого вина.
– Возможно, мы последние писатели нашей ромейской державы, – сказал Диакон. – Провидению, может быть, угодно погасить факел нашей культуры и на месте этом водворить становище бесчисленных варварских орд. И перед лицом опасности возьмем за правило не погрешить против истины и откровенности хотя бы в тесном кругу друзей. Выпьем за будущее, полное неизвестности и отчаянных тревог. Оплачем тяжкие ошибки наших правителей, которых угодно было Богу посадить нам в качестве вершителей наших судеб.
– Столичный плебс умеет не только плакать, – сказал Христофор. – Когда глупость правителей становится преступной, плебс перебивает дворцовые караулы, проникает в помещения, в которых хранятся податные списки, и раздирает их в клочья. Так и надо. Я вижу в этом справедливое возмездие тем, до ушей которых не может донестись гнев обиженного, ибо в ушах сытых – вечный колокольный звон, церковные песнопения и льстивые речи подчиненных.
– Ты заходишь далеко в своем гневе к властителям, – ответил Диакон. – Как бы мы ни обижались на них, одна мысль апеллировать к суду черни должна нас устрашать. Чернь всегда чернь, она слепа, бессмысленна и преступна. Посмотри на ее дела: горят дома, в улицах творится беззаконие. Чуя добычу и возможность в этом ужасном хаосе остаться безнаказанной, чернь уже успела обнажить весь яд своих темных инстинктов. Избави нас от того дня, когда сила правительства будет для нее казаться нестрашной, мы все потонем в потоках крови. Меч в руках ребенка может поразить каждого. Присмотритесь! К киевскому князю, говорят, даже неграмотному, не знающему ни одной буквы алфавита, бегут парики. И целые селения на его пути к столице встречают руссов как родных братьев. Кто-то внушил черни преступную мысль, что обязанности ее к своему господину, возложенные на нее Богом и судьбой, могут быть нарушены. Даже презренные рабы бегут к врагу.
– Не сетуй, Диакон, на них за такое неразумение. Это мы привели их в состояние, при котором они утеряли способность отвечать за свои поступки. Они, подобно стаду, в страхе бегут туда, где больше корму и меньше побоев. Руссы очень устраивают тех, кто ищет кусок земли, чтобы пропитаться и не страдать от тяжелых налогов и военных постов. Войне ведь конца не предвидится. Цимисхий такой же неутомимый вояка, как и убиенный василевс. Многие открыто говорят и в столице, что царь не подчиняется закону, который им самим выдуман… Он, видите ли, сам себе закон. Соглашаюсь, если этот закон и царь справедливы. А если нет, отказываюсь считать закон разумным. Если царь скажет: «Выпей яд!» – я отвечу: «Это неразумно». Царь тоже смертный, а все смертные зачаты во грехе. Если Бог возвысил его над нами и царь стал земным богом, как тому учат отцы церкви, пусть он поступает в согласии с разумом и истиной и справедливостью. В противном случае подчинившихся ему мы уподобим ослам, мулам и верблюдам, которых гоняют палками все, лишь бы считались хозяевами. И такие сограждане, мирящиеся с жизнью, напоминающую хлев, и даже восхваляющие ее, вполне достойны своей участи.
Диакон пожал ему руку и горячо сказал:
– Огонь твоей мысли только еще больше разгорается. И мне отрадно сознавать, что мы товарищи по школе. Как давно я не говорил ни с кем откровенно. Какая это обуза все свое носить при себе, прятать от других и бояться проговориться. Для меня эта встреча – истинный праздник. Давайте будем искренни в полную силу. Может быть, это последняя наша беседа на этом свете.
– Да, – согласился Геометр, который в стихах воспевал императора Фоку, – другого такого Никифора, который смог бы нас вывести из ужасного теперешнего ада, больше не будет. Только сейчас, когда он в земле, мы видим его дела в полную величину. Какого государя погубил этот сластолюбивый армянин, изверг и подлец! Ему не простит история… Никогда! И он еще хуже кончит, чем Никифор.
Вошел хозяин кабачка, с хитрой ухмылкой, и стал у двери. Тотчас же друзья смолкли. Потом принялись дружно хвалить его вино. Он внес новый сосуд и вышел.
– Остерегайтесь, – сказал Христофор. – Всем кабатчикам, особенно этих темных трущоб столицы, приказано эпархом проверять посетителей и сообщать о их разговорах. Упаси боже касаться событий, происшествий во дворце… Впрочем, все шепчутся тихонько. Вот тема для исторического сочинения, Лев.
– К сожалению, самое интересное не попадает на страницы наших книг. Но я все-таки уже набросал главы, в которых мои современники: Никифор, Цимисхий и эта царственная шлюха нарисованы во весь рост. Как будут изумлены потомки. Кого они славили как помазанников Божьих и которых боготворили, были – убийцы.
– Интересно послушать, – сказал Геометр, – а только нельзя приравнивать этих василевсов.
– Не уверен, – ответил Диакон. – Вы знаете, как завоевал славу Никифор? Слава его была блистательной и сам он – гордостью ромеев. И в самом деле он был бесстрашен и справедлив. Он поднял военный наш престиж до такой высоты, до какой он никогда не поднимался в прошлом и, так думаю я, не достигнет в будущем… Но что с ним стало потом…
– Жаль, что историки в угоду обстоятельствам и сильным мира сего больше затемняют события в своих сочинениях, чем проясняют, – сказал сатирик.
– Что делать, когда опубликование факта стоит головы? Вот, например, как эти факты, которые расскажу вам, могу ли я обнародовать…
– Будем рады послушать, – сказал сатирик. – Бесстрашие твоей мысли мне нравится. И беспристрастность.
И они теснее сгрудились за столом.
– Знаете ли вы, что наша царица Феофано – дочь кабатчика Кратероса?
– Как не знать, – заметил сатирик, – ее отец содержал харчевню в столице, а теперь он носит титул патрикия и переменил имя.