Цимисхий принял паракимонена в потайной комнате двора с глазу на глаз, не пропуская мимо ушей ни одного замечания о приеме послов Святославом, о его выражениях лица, о манере держаться, о наружности, о его привычке разговаривать. Кажется, василевс хотел по скрупулезным черточкам поведения разгадать и характер и замыслы русского князя. Но из разговора со своим послом он понял лишь то, что князь не хочет мириться и что искуснейший из дипломатов – паракимонен Василий – сам ищет опоры в василевсе, чего с ним раньше никогда не случалось. Паракимонен за всю свою службу при дворе всегда знал, что делать. Теперь его беспомощность перепугала Цимисхия.
Они сидели молча, вконец удрученные, ища спасительных путей: испытанный и грозный полководец и его незаменимый изощренный в интригах дипломат. Но спасительных путей не нашли.
– Испытай его золотом, – сказал Цимисхий. – Варвары падки на золото. Насыпь ему золота в вышину роста, пусть задохнется в нем, злодей.
Паракимонен печально покачал головой:
– Тот, кто надеется поработить ромейскую державу, не соблазнится видом золота. С завоеванием царства все золото будет его. Русские знают и богатства и великолепие Константинополя. Их торговцы, живавшие в нашей столице, бесчисленными рассказами возбудили жадность и корыстолюбие в своих сообщниках. Многие, в том числе и Свенельд, главный дружинник Святослава, хорошо знают богатства наши, обычаи наши и наш язык. Этот старик имеет ум лисы и силу медведя. Он главный советник по военным делам у молодого князя. Он был у нас много раз еще при отце Святослава – Игоре. Князь Святослав лишь чуть-чуть побогаче Свенельда, у которого своя такая же дружина. О василевс! Русских теперь не соблазнишь золотом. Они хотят морей, чтобы проникать во все уголки земли, торговых путей, чтобы обогащаться. Они спят и видят себя центром земли. Я прочитал эту их мечту на опаленном властью лице Святослава, во всей простоте этого самоуверенного властелина, поставившего на колени просвещеннейшее государство в мире… Нет, василевс, его не укротить золотом. Горе наше в этом.
Опять в тяжелое раздумье погрузились оба властителя и долго молчали. Наконец Цимисхий произнес запальчиво:
– Стыдно мне и глупо прибегать в беде к манёврам торговца – покупать врага или его задабривать. Раздадим-ка все сокровища страны своим воинам и военачальникам в залог победы и нагрянем на врага на виду у всей столицы. Оружие и храбрость решат все. Я не могу найти иного выхода.
Паракимонен вздохнул и горестно усмехнулся.
– В тот же самый миг, как только мы выйдем в одни ворота из столицы, мятежники Варды Склира войдут в нее в другие ворота. Они только того и ждут. А войска наши, состоящие в большей степени из корыстолюбивых наемников, привыкших к смене василевсов, найдут более удобным существовать при подачках новых властелинов, чем сражаться со Святославом. Этого хотят и печенеги, венгры и болгары и предоставят ему войска в неограниченном количестве в надежде на дележ добычи. Силы киевского князя неистощимы. Если даже он будет разбит, он не изменит своих решений. Недаром его сравнивают с барсом. Он не привык удовлетворяться малым. В нем отвага и ум Александра Македонского, Кира персидского, Ганнибала и Юлия Цезаря. Если бы ты, василевс, увидел его хоть раз, ты согласился бы со мною. Русские дерутся, как львы. Близость нашей столицы удваивает их силы и жажду подвига. О, они давно мечтают о ней. Видят ее во сне. А падение Царьграда даже предсказывают их волхвы.
Если мы не найдем сейчас правильного решения, то уже наше поколение будет свидетелем ужасного предсказания языческих волхвов. Только один неверный шаг, и я вижу просвещенную столицу объятую заревом пожаров и погибающую от грабежей и неурядиц, принесенных нашим врагом. Мы теряем почву под ногами. Мы крутимся над бездною, и над нашими головами висит смерть. Владыка, мы не можем и не должны сражаться со Святославом… Это было бы безумием… Поверь мне.
– И я не нахожу других решений, – согласился Цимисхий. – Но, может быть, тебе, паракимонен, попытаться все-таки иные пути найти? – прибавил он упавшим голосом.
И вдруг спохватился. Даже в минуту смертельной опасности в нем заговорила надменность василевса, которая не допускала доверительного тона в разговоре с подданными, и он произнес повелительно:
– Я приказываю найти эти решения, паракимонен. Я приказываю… Слышишь?
– Положение безвыходное. Но если приказываешь, божественный василевс…
Цимисхий свободно вздохнул. Он был рад такому ответу. Даже стал допытываться, на что же возлагал надежды Василий. Царь вполне надеялся на его лукавый, изворотливый, проницательный ум, на его хладнокровие, на его знание людей, на его решительность, на его способность к безграничным мучениям, безграничным испытаниям, если это помогает делу.
А паракимонен собрал в столице лучшие оружия: чешуйчатые брони стародавних восточных форм, изящные мечи, великолепные секиры, метательные копья, небольшие арабские луки, особого рода самострелы, которых не знали русские воины, нагрудные латы, панцири, щиты с монограммами в богатой оправе из драгоценных камней.
Василий привез все это в стан Святослава и всю ночь в тайном страхе молился за избежание погибели. Судьба василевса, судьба державы, его судьба висели на волоске; они зависели только от его дипломатического хода. Он молился исступленно, с отчаянием в душе.
Стоя на коленях перед распятием, со слезами на глазах, он шептал:
– Восстань, Иисусе! Подними десницу Твою и помяни скорбящих. Сокруши силу врагов наших, силу нечестивую и беззаконную. Если это за грехи наши послано Тобою испытание, то молим Тебя лишить нас частицы гнева Твоего. Враги наши несговорчивы, жестоки, алчны, неумолимы. Помысли о злобе их и воздай правосудие беззащитному и попираемому.
Целую ночь молился Василий. Когда князь проснулся и вышел из шатра, как раз к этому моменту паракимонен приурочил подношение новых даров. Он разложил блистающее оружие в таком порядке, что сразу глаз охватил их исключительные качества.
Святослав вышел из палатки, бодрый, в расстегнутой сорочке на груди. Блики от оружия ударили ему в глаза. Он остановился в изумлении и увидел оторопевших послов, по своему обычаю распростершихся перед ним. Разумеется, он не мог разглядеть их лиц, он увидел только вздрагивающие спины, прикрытые драгоценными одеждами. Бросился к оружию, обнажил меч, попробовал его лезвие, помахал им в воздухе и мгновенно разрубил тушу мяса пополам с одного взмаха. Он поцеловал этот меч, радостно, как ребенок, потом стал примеривать щит и латы. Паракимонен следил за каждым его движением. Он поднял голову и сказал:
– Василевс прислал тебе, князь, эти подарки, рассчитывая укрепить дружбу, а не разжигать войну, бессмысленную и кровопролитную.
Святослав насторожился.
– Уж не просит ли царь мира? – спросил Святослав. – Приличествует ли столь прославленному полководцу просить мира у презираемых вами варваров?
– Царь велел передать, что нет никаких причин оставаться с великим завоевателем, князем Руси, в ссоре. Что было бы полезнее для обеих держав крепить прочный мир, о котором ясно сказано и в наших прошлых договорах с твоим отцом, и в устном разговоре с твоею мудрой матерью Ольгой, принявшей дух новой веры в Царьграде. Русские всегда были самыми желанными гостями в нашей столице, и нет надобности убеждаться нам в том, чья сила возьмет верх, потому что в силе твоей убедился весь мир, и пришло время, князь, изумить мир твоим безграничным великодушием и мудростью. Продолжение войны повело бы к разрушению величайшей и чудесной столицы, к смятению в европейских городах, к мятежам, к бессмысленному пролитию крови. Тогда как мир принес бы тебе все те плоды победы, которых ты добивался. Царь смиренно просит мира и не ограничивает тебя, князь, никакими условиями. Будь милостив и великодушен.
Паракимонен подал знак послам, и они отдалились. Святослав пригласил Василия в шатер, убранный восточными коврами.
Расчетливое и коварное унижение греков льстило простодушному и доверчивому Святославу. Он готов был слушать этого вельможу без конца и проникся к нему симпатией. Он даже стал задумываться над смыслом его доводов и находил в них резон. В самом деле: завоеванные пространства земель, ставшими русскими, нуждаются в порядке. Дымятся развалины усадеб, городов и сел, пепелища лежат на торговых путях; беглое население, встревоженное войнами, прячется в лесах, в пещерах, в оврагах. А тут еще предстоят новые бои и великие жертвы… Царь, может быть, и не зря просит мира, побуждаемый к тому добротой души и состраданием к людям. А первый советник царя обещает все, что князю будет угодно, лишь бы столица не подвергалась напастям… Чувство великодушия побороло все в душе Святослава, и он сказал:
– Негоже и не в наших нравах рубить просящего милости…
Паракимонен убедился, что ход его удался. Он продолжал стоять на коленях и старался изображать фигуру как можно более смиренную, униженную, попранную, несчастную.
– Царь не простил бы мне так откровенно унижаться и признаваться в его тайных мыслях, – продолжал паракимонен смиренным тоном. – Унижение имеет предел даже у верноподданных. Но ведь я знаю, и потому предельно искренен, что истинное благородство витязей, к каковым я имею честь тебя, великий князь, относить, не даст воспользоваться унижением противника в дурных целях. Я знаю, что князь любит прямоту и презирает лукавство дипломатов, поэтому не опасаюсь разгласить и домашние заботы нашего василевса, толкающие его просить твоего, князь, великодушия. Царь накануне свадьбы с царевной Феодорой. Страстная любовь побуждает его ускорить бракосочетание. Война отвлекает от этих милых и мирных занятий. Я уверен, что князь поймет человеческие слабости, от которых, увы, не избавлены даже земные владыки.
Святослав рассмеялся весело и сказал:
– Передай своему царю, что русские, не вовремя вторгнувшиеся в пределы его государства и омрачившие сладкие минуты его любви, приносят ему искренние извинения. Просвещенный повелитель ромеев хорошо знает неотесанность варваров, не раз описанных, как о том мне говорил мой друг Калокир, вашими придворными хронистами. Обязательно передай извинение также и прелестной и молодой его супруге Феодоре. Моя матушка с ее отцом Константином Багрянородным разделяла трапезы и не раз мне об учености ее отца рассказывала… Он и про нас, русских, сочинял что-то… (Святослав, конечно, не знал, насколько невеста Цимисхия была «молода и прелестна».)