Вызвав хорошее расположение духа у князя, паракимонен воспользовался этим и продолжал описывать мнимые страдания уже немолодого царя. Потом, видя успех, перешел к скабрезным сплетням.
Святослав с удовольствием слушал скандальные истории из жизни сановников. Князь больше веселел, оживлялся, хохотал, вникал в подробности тайной жизни дворца, измен цариц, любострастие князей церкви. Евнух Василий с презрением и злостью относился к этим вожделениям пола, недоступным его натуре. Князь беззлобно подсмеивался над обитателями Священных палат и даже сам вставлял словечки к особенно скабрезным историям, известным ему от Калокира и перебежчиков.
Паракимонен презирал и этого торжествующего варвара, и еще больше самого себя – в роли шута и поставщика кощунственного зубоскальства, пособника веселья князя, веселья, купленного ценою глумления над ромеями. Привыкший сам в течение долгого времени повелевать сановниками при своем дворе, плести интриги и держать в руках судьбу царей и цариц и даже судьбу всей державы, Василий прекрасно понимал, каким он казался жалким теперь в глазах самого князя, особенно в своей шутовской роли развлекателя и рассказчика грязных историй из интимных похождений василевса. Но, пришпорив себя усилиями железной воли, он шел на все ради поставленной цели.
Он долго этими побасенками удерживал внимание Святослава, ловя в то же время каждый его жест, каждый оттенок мысли и выражения ее. Он падал на колени, ударялся об пол лбом, не переводя дыхания заверял князя в своих лучших к нему чувствах, в самых мирных намерениях своего василевса и в своей доброй воле и братском расположении к русским. Он припоминал все случаи хорошего с ними обращения в государстве, припомнил приезд и ласковый прием Ольги и серебряное блюдо, которое подарил ей Константин Багрянородный, отец невесты Цимисхия – Феодоры. Перечислил договоры, по которым русские купцы получали те или иные льготы. И хвалил, хвалил, хвалил добротные русские товары.
Сам повидавший много стран и разных людей, Святослав охотно беседовал с осведомленным и приятным паракимоненом и угостил его вином. Захмелели оба. Василий пустил в ход все свое красноречие, воздействуя на ум и сердце великодушного князя. В мире есть только два прославленных и удививших мир полководца, владеющих огромными землями. Зачем в таком случае изнуряться в ненужной борьбе, чтобы плоды ее достались третьему, как это часто случается в истории? Не лучше ли поделить сферы влияния? И Василий нарисовал перед князем картину благоденствия двух великих держав на земле. И Святослав дал слово послать к Цимисхию посла. И действительно, для заключения окончательного договора в Царьград прибыл Калокир и с неслыханным почетом был принят Цимисхием и совещался с ним наедине. Царь даже не разрешил присутствовать при этом своему любимцу – паракимонену, от которого не скрывал ничего, и своему придворному историку Льву Диакону, которого допускал присутствовать на аудиенциях, пиршествах и триумфах. Василевс знал, что ему придется унижаться перед бывшим единомышленником, другом, собутыльником, и он не хотел, чтобы эти ужасные, невыносимо обидные факты были достоянием истории.
Глава 32Кулисы души
Трудно представить себе или выдумать ту ситуацию, в которой оказались они оба: и Иоанн Цимисхий, и Калокир, встретившись с глазу на глаз в Золотых палатах как смертельные враги. Совсем недавно они были закадычными друзьями, жили душа в душу, и, казалось, все их тогда связывало. Крупные вельможи: Иоанн Цимисхий в Малой Азии, Калокир в Крыму, получившие блестящее образование, влюбленные в античную мудрость, на память цитирующие Аристотеля и Платона и особенно неоплатоника Прокла, упивавшиеся поэзией Эсхила, Софокла и Еврипида, иронизировавшие над ортодоксальностью официальной идеологии, над учениями отцов церкви – они сходились и во вкусах повседневной жизни: любили изысканных женщин, аристократические пиры. Они мечтали о громкой славе и добивались ее: Цимисхий силой оружия, Калокир – происками взыскательного ума.
Это были типичные аристократы своей страны и своего века. Насмехаясь над верой и церковью, они вовсе не считали себя противниками религии, наоборот, – позиция церкви, каковой она стала к X веку, импонировала им: церковь хоть и вопияла о бедности, угнетении «малых сих», о несправедливости в мире, но она же примиряла со всем этим христиан, обещая воздаяние там – за гробом. Установление Царства Божия на земле никогда не было реальной целью в христианских государствах. Стало быть, церковь и не думала угрожать ни богатству, ни знатности, ни власти. Однако аристократами типа Калокира и Цимисхия и эта, в общем-то, антинародная позиция не была целиком приемлема. Им был ненавистен аскетизм, проповедуемый монахами и осуществляемый в быту Никифором. Постоянное напоминание церкви о бренности бытия, о братстве и равенстве хотя бы и перед Богом, наконец, эти горестные воздыхания о бедствиях и скорбях, на которые обрекало людей земное существование, – все это, как хочешь, но тревожило покой аристократов, поэтому они охотно прикрывались неоплатонизмом, который закрывал глаза на все социальные бедствия и дерзко уверял всех, что они живут в гармоническом, вполне благоустроенном мире.
Ортодоксальный конфессионализм смотрел на такие скептические шалости высокородной знати сквозь пальцы. А это позволяло Калокиру и Цимисхию считать душу и совесть вполне устроенной и служебную карьеру огражденной: все-таки – не еретики. В совместных секретных словоизлияниях они были предельно откровенны. В нескончаемых беседах, пылких и задушевных, они анализировали свое состояние души, в том числе и дружбу. Дружбы не существует, это только тяга к болтовне и совместной жратве. Многие пострадали из-за дружбы, потеряли честь, богатство, даже жизнь. Следует оберегаться друзей.
И все-таки тогда не оберегались. Молодость запальчива и многоречива. Поэтому каждый у другого знал не только благородные стороны души, но и все подспудные пороки, все честолюбивые мечты. И оба давали клятву идти к успехам вместе, поддерживать друг друга. Калокир, который сам мечтал о византийском престоле, однако принимал во внимание обладание Цимисхием военной силой и оружием, смирялся в мечтах пока со второй ролью в государстве и поддерживал друга в его стремлении к трону самоотверженно, искренне и усердно. Цимисхий тоже, в случае удачи, обещал ему вторую роль. Но когда он достиг царского престола, он, сам того не ожидая, стал ловить и уничтожать тех, кто, как и он, был одержим страстью к славе и жаждой власти.
Теперь они стали его личными врагами. И Калокир, изощренным умом и тонкой интуицией почувствовавший это в друге, ловко увернулся от гибели и спешно принял сторону Святослава, с помощью которого он надеялся достичь уже первого места в Византии или, в худшем случае, стать полным правителем в Херсонесе, пусть под эгидой русского князя. Оттуда он думал вести дальнейшую борьбу за ромейскую корону.
Цимисхий не только знал, но и чувствовал, что Калокир является теперь его первым и самым страшным личным врагом среди других таких же сильных и опасных врагов, как открытые мятежники: брат покойного василевса Лев Фока и его сын Варда Фока, уже захвативший азиатские провинции империи.
При таком стечении обстоятельств невозможно было Цимисхию сейчас разыгрывать перед Калокиром роль василевса, над репрезентативностью которого они сами много в свое время потешались и острили, невозможно было и Калокиру притворяться добродетельным, послушным и угодливым подданным. Поэтому Калокир нисколько не удивился, когда его позвали к василевсу не в тронную залу, а в спальню Феофано, где Цимисхий запросто проводил приятное время. Здесь не было ни церемоний, ни чинопочитания, ни игры в величие.
– Патрикий, – сказал Иоанн, – мы здесь одни и будем говорить по душам. Было бы нас недостойно сейчас притворяться: мне твоим царем, тебе – моим подданным. Поверь мне, ибо сейчас идет дело не о нашем благородстве, а об обоюдной выгоде. Если ты дашь мне клятву, что будешь служить мне впредь верой и правдой, и докажешь это делом, то есть поможешь или извести, или выгнать из наших пределов этого гнусного варвара Святослава, я прощу тебя. Я оставлю под твоим началом Херсонесскую область и даже, при особом твоем усердии, сделаю тебя своим приближенным. И забуду на всю жизнь твое предательство.
Калокир усмехнулся и ответил с достоинством:
– О каком предательстве идет речь, Иоанн, когда ты сам предал своего предшественника, умертвив его злодейски и забрав его жену, узурпировал власть на глазах у знати и народа? Трудно себе представить, чтобы в истории нашего государства свивался такой клубок обоюдных предательств, какие мы имеем за последние десять лет.
Цимисхий махнул рукой, это был знак немедленно замолчать, и сразу повысил тон:
– Разве этого тебе мало? Целая богатая ромейская колония под твоим управлением. Впереди – награды и благоволение государя. Опомнись, патрикий! Годы легкомысленной юности позади у нас.
– Я считаю тебя, Иоанн, менее сильным, чем твой противник Святослав. А я привык в жизненной игре делать ставку наверняка…
– Мерзавец! – прервал его василевс, задыхаясь от гнева. – Вот я велю сейчас схватить тебя и привязать к спине осла… Тогда-то ты узнаешь, кто из нас сильней.
Калокир спокойно улыбнулся. Эта улыбка лишила царя величия. Он спрыгнул с кресла и приблизился вплотную к Калокиру. И, подняв два пальца на уровень его глаз, он ядовито зашипел:
– Нет! Я тебе придумаю смерть пострашнее. Я ослеплю тебя, всенародно, перед всеми, как ослепляют презренных преступников. И всю родню твою изувечим: у кого отрубим руку, у кого стопу, кого превратим в обрубок тела, не способного двигаться (Калокир слышал его прерывистое дыхание). Значит, умрут глаза твои. Не видеть больше! Все превратится в ночь, все исчезнет во тьме перед тобой. Ничто не будет жить, ни двигаться, ни сиять, ни блистать, ни лучиться. Скроются перед тобой небеса, солнце, земля, море, горизонты. Не подивишься виду очаровательных аристократок, великолепию садов, храмов, памятников, дворцов… «Убей меня, убей на месте!» – будешь ты молить меня… «Не рожденный от крови василевсов, я не мечтал вытеснить тебя… Я не гожусь быть василевсом…» – «Уберите его в свою собачью конуру», – скажу я, и тебя бросят в темное смрадное подземелье на смертные муки.