Цимисхий сел в кресло и принял величественную позу. Калокир сказал так же спокойно:
– Не пугай много пуганного, дружище. Если ты силен оружием и храбростью, то я сильнее тебя умом, которым прославился еще мой отец. Я слишком знаю тебя, чтобы без гарантий и безоружным прибыть в твое логово. Когда я собирался к тебе, мы сговорились со Святославом, что, если я не вернусь сегодня же в стан, он обложит со всех сторон столицу, возьмет ее штурмом, и тогда тебя и всех твоих сановников ждет точно такая же жизнь, которую ты приготовил мне. Уразумел?
Иоанн Цимисхий изменился в лице и склонился головой к коленам. В таком растерянном состоянии Калокир видел этого надменного и бесстрашного полководца первый раз. Воспользовавшись этим, Калокир решил его доконать:
– Кроме того, я дал слово, дружеское слово, а со Святославом нас связывает братская клятва, рассказать ему дословно все, что нами здесь произнесено, и тогда…
Цимисхий сделал жест отчаяния, как бы защищая лицо от удара. В нем, наконец, первый раз человек победил василевса. Калокир обождал, чтобы насладиться своей победой, и продолжал тихо, но внушительно:
– И тогда ты потеряешь всякое доверие и уважение князя, который, являясь подлинным витязем, даже врагов своих обманывать считает за бесчестие, – произнес он тем же тоном, которым он говорил с Цимисхием, когда они были друзьями. – Идя на своего неприятеля, князь всегда предупреждает: «Иду на вас!» Это – верх благородства, которого я никогда не встречал ни у одного нашего полководца, а тем более у «божественных» василевсов, погрязших в бессовестности и подвохах. Зато, если в ответ на свое искреннее предложение князь получает затаенную злобу и обман – не жди от него ни милосердия, ни пощады. Обманщиков он истребляет, как комаров и мух. Я постиг его душу.
Цимисхий тяжело вздохнул и помолчал… Потом произнес шепотом:
– Ты заверял меня в дружбе и готов был вместе со мной выносить благодетельные реформы, вдруг стал послом врага. Это как-то неправдоподобно… В это трудно поверить. Это – непостижимо!
– В истории почти все кажется нам неправдоподобным и непостижимым. Трудно вообразить, чтобы на протяжении десяти последних лет трон вырывался одним у другого четыре раза подряд. Причем один раз его вырвала жена у мужа; второй раз старик вырвал его у царицы; третий раз вырвал ты из рук своего василевса и дяди по крови – двойное преступление… Допускаю, что скоро кто-нибудь и у тебя трон вырвет. И даже, думаю, очень скоро. Ты так же стал лжив и коварен, как и твои предшественники, над которыми ты надсмехался. Вспомни, как мне говорил, когда не был василевсом, что наша привычка причислять излюбленных героев и василевсов к сонму богов достойна только смеха. Особенно презирал ты фразу: «Воля монарха имеет силу закона». Сейчас ты при каждом случае твердишь эту фразу подданным. Прошла без году неделя, а ты стал уже выше закона.
– Лживость и коварство неизбежны у всякого правителя, принужденного постоянно отстаивать удачно захваченную власть от всякого рода опасностей и покушений.
– Я не узнаю тебя, Иоанн! У тебя было уважение к разуму, стремление найти причину событий, отвержение слепой веры, основанной на авторитете. Все забыто: борьба с суевериями, с демонами.
Цимисхий наклонил голову и молчал.
– Для сверхъестественного нет в природе места. И если мы не добираемся до причины, это не значит, что ее нет.
– Эллинство, это эллинство, – прошептал Цимисхий. – А что оно такое?.. То же еретичество.
Калокир всплеснул руками:
– Боже мой, какой язык! Что я слышу… Бормотание схоластов и схимников. Эллинство – значит язычество, значит – еретичество, значит – тащи на костер!.. Куда девал ты свое восхищение перед разумом?.. Один туман в голове… Даже Христос в своих речах следовал логике. И какую чушь сделали из учения Христа. Будто Он жертвовал Собой ради человечества. Кому жертвовал? Богу. Но Он сам Бог. И выходит, что Бог жертвовал Собой ради Самого Себя… Какая чушь!
Цимисхий не поднимал головы.
– Или этот догмат о пресуществлении, когда хлеб и вино якобы превращаются в кровь и плоть Христову. И, причащаясь, мы всю эту плоть едим, а кровь пьем. Ну, может ли быть что-нибудь глупее? А отрицающих эту глупость ты с этим идиотом, новым патриархом, сажаешь в застенок, ослепляешь и оскопляешь их: они еретики, видите ли, они отрицали нетленность частиц в евхаристии. И везде у вас промысел Божий…
Цимисхий поднял голову, взор его излучал ненависть.
– Это – кощунство, поощрение язычества варваров… И без того заметно пустеют церкви… А от безбожия и ереси и происходит все дурное в мире. Уменьшается число праведников, постников, пребывающих в подвигах столпников и отшельников…
– Полно, Иоанн, противно слушать. Чему доброму научит невежественный монах, побирающийся по улицам с протянутой рукой, околачивающийся около смрадных харчевен?
– Растление народа в твоих речах, патрикий. Призыв к мятежам и неповиновению властям, которые от Бога суть.
– Брось, автократор, восторгаться глупостью толпы, сегодня посылающей возгласы восторга новому василевсу, а завтра приветствующей его убийцу. Вера в божественное происхождение самодержцев подтачивается… вера в царей и цариц, глупых, жадных, суеверных, сластолюбивых, предающихся вздорным и ничтожным забавам в кругу своих шлюх.
Иоанн Цимисхий распрямился и закричал:
– Ты – исчадие ада!.. Вероломный отщепенец, забывший стыд и совесть…
– Совесть у нас с тобой такова, что выдержит любую тяжесть.
– Но ведь есть же, чудовище ты, верность государю, вере, отечеству…
– Ах, государь! Как не стыдно тебе говорить о верности ромеев. Едва они посадят василевса на престол, как уже замышляют низложить его. Недаром другие называют нас матереубийцами, ехиднами, детьми беззакония.
– У тебя такой тон, точно ты со своим князем уже победили меня. Однако у нас хватит сил, чтобы выгнать эту разнузданную орду из пределов нашего государства…
– Не хватит, – твердо прервал его Калокир, и в глазах его Цимисхий прочитал злую насмешку. – У тебя нет армии в государстве… Своего лучшего военачальника ты отправил из Европы в Азию…
Иоанн Цимисхий нервно задрыгал ногой… Глаза его расширились, губы дрогнули.
– Лжешь, патрикий. Это тебе не может быть известно…
– Мне это стало известно скорее, чем тебе…
– Значит, есть твои соглядатаи здесь, в моих покоях… Ложь! Ложь! – закричал Иоанн. – Ты хочешь запугать меня. Но это тебе не удастся…
– Нет, удастся… Вот я напомнил о посылке тобою Склира в Азию, и ты теряешься. Сказал о моих соглядатаях в Священных палатах – и ты испугался. Но если я открою тебе, что сын ослепленного тобою куропалата, Варда Фока, уже провозгласил себя василевсом на Востоке – ты придешь в ужас…
И в самом деле Цимисхий согнулся в кресле, точно от боли, и даже спрятал от Калокира лицо…
Из-за дверей тихо, на цыпочках вышел паракимонен Василий, с окаменелым испугом остановился подле Цимисхия.
– Василевс нездоров, – сказал он Калокиру. – Дайте ему выздороветь и тогда…
– Тогда будет поздно, – прервал его Калокир. – Тогда вы соберете войско и разговаривать будете иначе…
Цимисхий поднял руку, и паракимонен удалился…
– Значит, это твой происк, патрикий… Подбить Варду Фоку на восстание… Ударить меня в спину… Какая низость… Какая низость.
– Это не низость. Обмануть врага – это называется дипломатией…
Василевс выпрямился.
– Но вы не всё знаете… У меня мощный гарнизон под стенами столицы…
– Полно, государь… Начальство над ним отдано ленивому и пьяному магистру, которому я через подставных лиц доставляю вино и девок и знаю в лицо каждого солдата, и ни один из них пальцем не шевельнет, если мы подойдем впритык к самым стенам Константинополя.
– Какой ты, однако, мерзавец. Но ведь есть же хорошие люди на свете…
– Самые лучшие люди так далеки от нас, как мы далеки от просто хороших… Все эти слова – благородство, идеал, совесть – просто фиговый лист… А фиговый лист у нагой статуи самое неприличные место, а не то, что скрыто под ним… Время истекает, владыка, если я не вернусь вечером к Святославу, он будет у самых ворот Константинополя…
– Как быть? Как быть? – шептал Иоанн.
– Дело сделано, и нечего об этом рассуждать, как говорят азиаты, когда отрубают голову не тому, кому надо…
– У тебя, патрикий, есть соображения относительно договора?
– Мои соображения только упорядочение мыслей, высказанных мне устно князем. Русские не любят многословной писанины.
Калокир высказал пожелания Святослава, и Иоанн Цимисхий принял их. Выработали временное соглашение, которое Калокир доставил Святославу.
Святослав посоветовался с дружиной. Та приняла предложение Цимисхия о мире и не прочь была прекратить войну. Дело в том, что силы русских истощались. Их становилось все меньше и меньше. Святослав понимал, что с поредевшим русским войском, если даже и прибудет в столицу Византии, не удержит ее. Союзники, венгры и печенеги, были ненадежны. Рассыпавшись по окрестностям Фракии и Македонии, никем не сдерживаемые, они всего меньше думали о пользе и славе русской, проводя время в пьянстве и грабежах местного населения. Они то и дело нарушали планы Святослава, старающегося внести в этот хаос хоть какой-нибудь порядок и успокоение. Отдельные отряды славян – болгар и русских не раз вступали в стычки с мародерами.
Святослав согласился с тем, чтобы подписание договора о вечном мире было отложено до весны. О том просил василевс. Он мотивировал это спешными своими заботами о свадьбе, об укрощении мятежников, тем, наконец, что сам хотел лично принять участие в выработке текста окончательного договора. А это будет возможно только весной будущего года, когда он освободится от всех забот. Святослав великодушно согласился на это. Тем более что князь хотел до весны привести в порядок свои государственные дела. Временное соглашение его устраивало.
Византийцы признавали законность владений Святославом всех славянских земель. Он получал огромный выкуп за все земли и города, захваченные на территории Византии, получал на каждого своего воина вознаграждение, которого хватило бы содержать и прокормить его в течение всех лет войны с греками. Получал новые льготы на право русских купцов беспрепятственно, нестеснительно и беспошлинно, пользуясь рядом привилегий, вести торг на рынках Константинополя и Византии вообще. Детальное урегулирование всех прочих дел и претензий князя (а они были) должно быть предусмотрено окончательным договором о мире. Съезд назначен был на последние дни Пасхи следующего года. И, слушая, как читали текст договора, князь думал о том, как много предстоит мирных де