л по устройству своей огромной страны, понадобятся дельные помощники, и следовало бы в первую очередь пригласить просвещенных греков и привить русским желание обзаводиться школами и новой верой. Вопрос о новой вере для себя Святославом был решен. Но сперва он хотел подготовить к этому приближенных и дружину.
Глава 33Навязанная невеста
Иоанн Цимисхий был рад такой развязке, ибо и на Востоке положение дел было неблагоприятным. Узнав о приближении Святослава к столице, сын куропалата Льва Варда Фока решил, что это и есть самое удачное время для свержения Цимисхия, отправился в Каппадокию и провозгласил там себя василевсом. Он объединил вокруг себя всю обиженную Цимисхием родню Фок, и так как был очень богат, нашел наемников, собрал войско, наградил своих приближенных титулами и чинами. Он ловил, сажал на кол и ослеплял всех сторонников и ставленников Цимисхия в Азии, грабил их имения, сжигал дома, разорял земли… Это держало Цимисхия в постоянном беспокойстве.
Но когда Святослав отошел от Константинополя, Иоанн Цимисхий вздохнул свободнее. Весь дворец ликовал, потому что перед этим гибель казалась почти неизбежной. Теперь царь целиком отдался борьбе с новоявленным василевсом. Сперва он послал ему письмо, обещая прощение и свободу, имения и имущество оставить в неприкосновенности (а на самом деле лелея мысль схватить и пытать своего соперника по трону). «Советуем вам пробудиться от исступления, – писал Цимисхий в этом письме, – и немедленно воспользоваться даруемой милостью. Если же будете сражаться и усиливать возмущение, то после пожалеете о своем безумии, когда, по силе законов, осудят вас на смертную казнь».
Но Варда Фока даже не удостоил Цимисхия ответом, а вместо этого повсюду поносил его и каждому отбывающему в Константинополь давал наказ передать Цимисхию, что он гнусный злодей, захвативший чужой престол, и что придет время, когда он расплатится за уничтожение Никифора Фоки, «законного» василевса ромейского царства. Все это в еще более раздутом виде, в еще более непристойных выражениях доходило до Цимисхия.
Цимисхий отдал приказ Варде Склиру, своему лучшему военачальнику, сосредоточить свои силы на борьбе с Вардой Фокой.
Варда Склир был родственником мятежника Варды Фоки: сестра Фоки была замужем за братом Склира. Однако, когда дело касалось власти, византийцы ни перед чем не останавливались: убивали отцов, ослепляли детей, заточали жен и братьев. Варда Склир прежде всего послал своему родственнику увещевательное послание.
«Ты ошибаешься, патрикий, – писал военачальник Варда Склир Варде Фоке, – думая поразить непобедимого василевса, как спящего льва. Знаешь, что сей знаменитый во бранях муж одной славою имени своего обращал в бегство многочисленные ополчения. Как ты мог, убежденный советами отчаянных людей, подвергнуть себя такой опасности? Не теряй последней надежды, воспользуйся, доколе есть еще время, человеколюбивою милостью, которой ты после не получишь, и, обвиняя себя в безумии, много будешь плакать…»
Варда Фока ответил Варде Склиру:
«Воображая, в какое состояние ввергнул мое поколение нечестивый и беззаконный Иоанн, немилосердно убивший василевса, моего дядю, а своего благодетеля, как спящего льва, безрассудно сославший меня в ссылку и безо всякой причины жестоко, бесчеловечно лишивший очей моего родителя, я почитаю жизнь несносною. Итак, не старайся склонить меня к тому, чтобы я предал жизнь мою в руки гнусного злодея; ты меня никак не убедишь! Но я, как воин, препоясанный мечом, буду сражаться за погибших моих родственников. Когда счастье колеблется между двумя случаями, тогда один из них непременно сбудется: или достигну царского величия и воздам достойное возмездие убийцам, или, освобожденный от презренного и беззаконного тирана, благородно претерплю мою участь».
Как истый византиец, привыкший сражаться и хитростью, Варда Склир, прибыв в Азию к местам мятежа, на всякий случай скрытно расставил в разных местах часть войска. В то же время он подготовил партию лазутчиков, переряженных в нищенские рубища, и отправил их к солдатам мятежника. Там мнимые нищие раздавали воинам золото и обещания, что тот, кто оставит Фоку, получит еще больше. В одну ночь почти все приближенные Варды Фоки его оставили, сам он с горсткой солдат бежал, но взят был в плен. Цимисхий велел выколоть глаза Фоке и вместе с семьей сослал его в заточение на один из островов империи.
Освободившись от угрозы русских, расправившись с мятежниками, Цимисхий стал спешно, лихорадочно готовиться к войне со Святославом. Но прежде всего решил изгладить дурное впечатление народа от всех этих событий и отпраздновал свое бракосочетание с ненавистной Феодорой. Пышность, торжественность церемоний, щедрость василевса превзошли на этот раз все ожидания жителей столицы.
В храм Святой Софии нельзя было пробиться, все вокруг было запружено празднично одетым и ликующим народом. Ликовать научили специальные глашатаи. В самом храме были протерты все мозаики, стекла, амвоны, иконостасы; горело неисчислимое количество лампад перед строгими ликами икон, сияли ризы и паникадила. Вереницею тянулись к месту торжества бесконечные роскошные повозки, фигляры и поводыри с собаками и медведями; всадники в парадных одеждах на резвых конях, на которых звенели бронзовые колокольчики… На улицах гуляли трубачи, гудошники, барабанщики, здесь и там играли на гуслях, на зурнах, на тимпанах. Виднелись монахи в праздничных рясах; под хоругвями, покачиваясь, шли толпы клириков, распевающих гимны в честь царя.
Везде, и около дворцов, храмов, форумов, и в портиках, и на террасах, виднелись чиновники и титулованные вельможи.
Всюду в лавках бесплатно давали арбузы, вино, печеные яйца, сушеную рыбу, раздавали деньги. Тут толпился простой народ, ел, шумел, гоготал и пел песни. На ипподроме показывались бега в честь этого события, и поэты читали стихи, прославляя «божественную чету бракосочетающихся василевсов».
Из храма Святой Софии Цимисхий проводил свою венценосную супругу до дверей женских покоев дворца, в спальню царицы не зашел и с тех пор вообще не заходил никогда.
Глава 34Неудачный маневр
Иоанн Цимисхий собирался на торжественный пир в честь бракосочетания, на который приглашены были все синклитики, двор и высшая знать столицы, как явился паракимонен Василий и сообщил, что прибыла Феофано.
Время не заглушило в Цимисхии страсти к Феофано. Еще Полиевкту он дал зарок не общаться с нею, однако не сдержал слово и продолжал видеться с ней. Сейчас же, в столь смутные дни, делать это было бы явной неосторожностью. Он знал, как любит население Феодору и ненавидит Феофано, и твердо решил держать ее на расстоянии, даже отдал приказание паракимонену отправить ее в один из монастырей подальше от столицы. Но вместо того, чтобы выполнить распоряжение василевса, она вдруг, и притом некстати, сама явилась во дворец.
Не дожидаясь распоряжения василевса, отталкивая стражу, ворвалась к нему в спальню и сказала:
– Прогони сперва этого холуя, который за счастье почитал выносить мои ночные горшки при покойном василевсе, а сейчас смеет загораживать к тебе дорогу… Я царица при двух законных василевсах… я…
Цимисхий велел Василию удалиться, но на всякий случай оставаться за дверями. И теперь, при виде ее, когда всплыли в памяти обольстительные картины их свиданий, горячие ласки, он почувствовал, что по-прежнему находится во власти ее чар, и решил держаться с ней строго, разговаривать сухо и мало.
Он понимал, что она, решительная и взбалмошная, прибыла с целью изменить свою судьбу монахини, попытаться опять играть роль при дворе, а может быть, имела еще более коварные замыслы. Что помыслы ее всегда были коварны и дерзки, он знал это хорошо, и поэтому в глубине души был убежден, что и сейчас следует ожидать каких-нибудь неприятных вещей.
Василевс изрядно волновался и боялся, что волнение его ею будет замечено. Он окинул ее взглядом, и сердце его заныло.
– Мой возлюбленный повелитель, – сказала она тихо.
Он не выдержал, шагнул ей навстречу. Она опустилась на колени, протянув к нему руки. В лице ее отражались мольба и воплощенная кротость. Она была еще прекраснее в монашеской одежде, надетой к случаю, с намеком на скорбь. Монашеский плащ сполз с ее плеч, обнажил ее точеную фигуру, затянутую в длинное платье из золотистой ткани. Волосы, убранные просто, подобно диадеме, венчали ее прекрасный лоб, повязка сверкала рубинами и топазами, это походило на лучистый ореол, осеняющий святой лик на иконах Богоматери. Красные туфли с причудливыми серебряными аистами на носках были выставлены настолько из-под платья, чтобы дать увидеть линию обольстительной и зрелой ноги. Лицо, одухотворенное страстью, пылало, менялось в выражениях, оттенок печали придавал ему невыразимое очарование, против которого он не мог устоять. Поэтому, когда он невольно придвинулся к ней, она схватила его руки и стала страстно их целовать.
Она была точно в забытьи, и ее вздрагивающий голос опьянял его. Она сжимала его колени, целовала орлов на царственных туфлях, называла его нежными прозвищами, которые в минуты близости допускались и нравились даже царям, уверяла, что его любовь для нее ценнее всего на свете: ценнее трона, роскоши и благ двора, заманчивых соблазнов властолюбия, что разлука по мановению хитрого евнуха была для нее временем мук и терзаний. Перенести ее она смогла только благодаря надежде на встречу.
Она признавалась, что в жизни у нее был только он один, который дал ей полное счастье, и счастье это казалось вечным и несокрушимым. А дескать, нелюбимая, безобразная, старая и глупая Феодора оскорбляет его своим присутствием во дворце и, кроме царственной крови, в ней ничего нет, что бы давало ей права на близость с образованнейшим мужчиной в стране, с блистательным василевсом, с великим полководцем своего века.
Голос ее был полон вдохновения, нежности и отчаяния. Руки ее лихорадочно сжимали стан Цимисхия, были горячи и цепки, от них расплавился бы и металл. Продолжая бессвязный любовный лепет, она тихонько подталкивала его к ложу, на котором в моменты досуга отдыхал василевс. И Цимисхий не в силах был противиться ее словам и объятиям. Рука его упала к ней на грудь, и он ощутил прилив такой необоримой страсти, которая окончательно спутала его помыслы. Она прижала его к себе, и ее дыхание уже обдавало его лицо.