ольших отряда, один под водительством наместника Петра, другой под водительством Варды Склира.
В городе начались ужасные бедствия, которые продолжались шестьдесят пять дней подряд, вплоть до исхода осады. Не имея надежды на то, чтобы победить руссов в схватке или взять город приступом, и зная отчаянную решимость и храбрость княжеской дружины, Цимисхий думал сломить их волю и стойкость голодом. Горожане поели весь скот, собак, крыс, сыромятные ремни, траву, кору деревьев. Улицы были полны трупов, которые вывозили за город и сжигали во избежание заразы и эпидемий. Но вывозить не успевали. Люди падали от истощения даже там, где не предполагали, трупы гнили в домах и на улицах, источая зловоние. От смрада некуда было деваться. Потом начали умирать и от жары, которая в июле стала совершенно невыносимой. Жены дружинников хотели умереть вместе с мужьями. Они бросались в костер на тело сжигаемого покойника. Жрец и стоящие подле костра стучали мечами по щитам, чтобы заглушить мучительные вопли погребаемой.
Святослав каждую ночь собирал военачальников и подсчитывал умерших. Войско таяло и таяло с каждым днем. Между тем ромеи засыпали рвы под Доростолом и пододвинули к крепости стенобитные машины. Искусный инженер магистр Куркуас из метательных орудий бросал каждый день беспрестанно на город камни, которые сыпались как дождь, убивали прохожих, а также стоящих на стенах, проламывали крыши домов и порождали в людях по ночам, не могущих заснуть, смертную тоску и ужас.
Девятнадцатого июля Святослав послал отряд отборных храбрецов за город. Они с криком набросились на охрану и обслугу, находящуюся при метательных орудиях, и всех их перебили. Сам Куркуас во хмелю помчался к орудиям, окруженным войском. Блистательные его доспехи, золоченые бляхи конской сбруи, вороной горячий арабский конь – все это дало повод русским думать, что он – сам царь. Русские бросились на него, сбили с лошади, мечами и секирами изрубили на мелкие части вместе с доспехами. Отрубленную голову они вздернули на копье и поставили его на башне: смотрите! Закололи самого царя!
И, воодушевленные этим случаем, русские на другой день вышли и сплошной стеной стремительно двинулись на ромейский лагерь. Цимисхий построил войско клином и врезался в «стену», но русские взяли этот клин в клещи. Резня была жаркая и отчаянная. В самый разгар сечи предводительствовавший русскими воевода, который с одного удара длинным и тяжелым мечом рассекал ромеев и тем наводил на них ужас, пал мертвым сам. Лишившись своего военачальника, русские ушли в город. Ромеи опять подошли к стенам, стали убирать своих раненых и нашли тела женщин – жен дружинников, которые в доспехах воинов сражались рядом со своими друзьями.
– Это – ведьмы, – в страхе донесли василевсу. – Сама нечистая сила помогает варварам!
И Цимисхий поверил.
Наступила ночь, полная тревог и неожиданностей. Русские полегли у стен, измученные и истощенные. На стенах сторожили часовые, ловя каждый шорох за крепостью. А в палатах князя собравшийся совет решал, что же делать дальше. На стенах зала висели образцы византийского оружия, рога и трубы из слоновьих клыков; диптих с изображением вооруженного всадника стоял на столе. Святослав подробно изучил этого всадника с его горделивой осанкой и полным вооружением. Фигура эта ему очень нравилась. Он мечтал иметь таких всадников в своей армии. Все украшение залы относилось только к военному делу: кольчатая бронь висела над кроватью, латы, овальный греческий щит, шлем, конская уздечка. Военачальники, уже свыкшиеся с византийской роскошью, были очень богато одеты: в вышитых туниках, в длинных штанах, в роскошно обшитых жемчугами сапогах с отворотами, в оплечьях. Князь в простой тунике казался против них обыкновенным воином, он так и не привык к византийской пышной и нарядной одежде.
Сидели здесь на совете самые опытные и почетные из старой дружины. На них парча и шелк, а бронзовые лица изнурены и хмуры. Святослав сидел у мозаичного стола, под ногами его лежала шкура барса. Князь сосредоточенно выслушивал мнение дружины. А мнения эти высказывались кратко, искренне, грубо, приятны они или неприятны князю. Таков был закон дружины. Все говорили одно и то же. Войско тает с каждым днем, мор и голод косят население города. Дружина не боится врага, но видит преимущество греков и склоняется к мысли – прекратить войну, сохранить оставшиеся силы.
– Твоего слова ждет дружина, Свенельд, – сказал Святослав.
Старик выпрямился, расправил плечи. Все обернулись в его сторону. Он знал Византию лучше всех и был среди дружины старее и опытнее каждого.
– Ромеи у себя дома, а мы – на чужбине и окружены самыми сильными врагами, каких я знаю. Они могут обновлять свои силы, быть сытыми и вволю спать. Мы же как звери, со всех сторон обложенные охотниками. Благоразумнее всего поступить так: темной ночью спустить лодки на воды, прорваться сквозь греческие суда, пробраться к морю и отбыть на Русь. Мы сохраним силы и оружие, нужное нам в пути. Иногда самые великие полководцы должны считаться с силой благоразумия. Торопись, князь!
Все затаили дыхание. Князь поднялся с места, глаза его пылали. Но голос был тверд. Он сказал:
– Воину непригожа хитрость, пристойная для женщины, хотя бы эта хитрость и была спасительной. Если мы теперь постыдно уступим ромеям, то лишимся славы, всегда сопровождающей нас. Мы никогда не спасались бегством в отечество, но возвращались победителями или умирали со славой. И теперь выбирать нам нечего. Ромеи, если предложим им мир, почтут это слабостью и унизят нас. Унижение для воина горше смерти. Поэтому волей или неволей, но мы должны драться. Еще раз отчаянно вступить в бой.
Голос князя стал чист и звонок как металл. Он надавил на рукоятку меча так, что конец его пронзил шкуру.
– Не посрамим же земли русской. Ляжем костьми, мертвые сраму не имут. Станем же крепки, как один. Я пойду впереди. И если голову сложу, то поступайте как хотите.
Тогда, воодушевленные речью его, присутствующие сказали:
– Воля твоя, князь, – и наша воля. Где голову свою сложишь, там и мы все головы свои сложим. Отдавай князь приказание.
– Утром выступаем, – сказал Святослав. – Пусть воины и дружина не помышляют ни о чем другом, как только о бранных подвигах.
Наутро Святослав вывел всех способных носить оружие, построил их в боевой порядок и запер за собой городские ворота. Отступать было некуда. Войска сошлись, и началась страшная битва у самых стен города. Жара истомляла сражающихся. Ромеи разносили вино для подкрепления, и они бросались в бой освеженными. Но русские отчаянным рывком все-таки прорвали строй конницы и с криком ринулись вперед.
Цимисхий сам выехал к этому месту и ободрял воинов. Потом, не видя ожидаемых успехов, со свежим отрядом всадников бросился на подмогу уставшим. Ударили в литавры, отозвался звук труб. Конница то бросалась, то, под ударами русских копий, отступала. Успех попеременно переходил то на одну, то на другую сторону. Святослав разил мечом в передних рядах, показывал пример храбрости. И конница отступила под напором разъяренных руссов. Они лавиной ринулись в атаку и, сметая дрогнувшие ряды неприятеля, погнали ромеев к самому лагерю. Маячили шелковые палатки за рвом, и царская, раззолоченная, в которой сидел Цимисхий и держал совет с приближенными. В ров валились ромеи один за другим. Крик руссов усилился, победа была близка…
Глава 40В кольце
Выйдя из шатра, Цимисхий стал наблюдать за битвой с холма, окруженный свитой и историографами, которые должны были увековечить его славу. Он подавлял в себе тревогу при виде того, как русские теснят ромеев, которые пятятся и приближаются к лагерю. Даже начал расточать застарелые шутки, изо всех сил старался, чтобы никто не заметил и тени смятения в его душе. Свита, в свою очередь, пыталась подражать василевсу, шутки его принужденно переходили из уст в уста, вызывая показное восхищение перед царственным остроумием. Цимисхий все это видел и понимал. Он был занят одной мыслью: как бы добиться от Святослава почетного мира для русских, лишь бы ушли в Киев. Это развязало бы ему руки. Ведь его постоянно грызла другая мысль: держава истощена, народ голоден, ропщет, а недруги, эти презренные писаки и вечные бунтовщики, по крайней мере скептики и брюзги, сочиняют о нем и распространяют по столице насмешливые эпиграммы и злые анекдоты, которые тайно и быстро переходят из уст в уста. Верхогляды и болтуны… Нужен мир, во что бы то ни стало мир! Но этот неустрашимый варвар, силу и упорство которого Цимисхий успел и сумел оценить, о мире и не заикается. Упрямец!
Лазутчики только утром донесли, что войско Святослава малочисленно и совершенно не способно к сопротивлению.
– Льстецы и карьеристы! – бросил он им в лицо. – Как же это неспособные сумели так теснить нашу конницу? Или в самом деле им помогают ведьмы?
Лазутчики, ошалев от страха, только пугливо зыркали очами.
Цимисхий не сводил глаз с поля сражения, на котором эти «неспособные к сопротивлению» пешие воины теснили конницу, неся перед собою стену щитов и копий. Что делать, если они еще подступят к самому лагерю?! У василевса не было помыслов о бегстве: это хуже смерти: его объявят трусом, опять вспыхнут заговоры, и, может быть, кто-нибудь из них же, его военачальников, назовет себя кандидатом на царский престол. О! Тут же сожгут свитки летописей, манускрипты, в которых угодливые и ученые историографы неумеренно и выспренне прославляли его подвиги. Люди! Тело его бросят в яму, имя его будут трепать злые стихотворцы! Нет! Лучше умереть на поле брани!
Он велел позвать лазутчиков, которые утром докладывали о том, что у Святослава нет армии, а один только голодный сброд. Лазутчики – это были ромеи, под видом купцов проведшие три месяца в Доростоле во время осады. Они упали на колени перед василевсом и дрожали.
– Как могли голодные и оборванные и обессиленные люди теснить на моих глазах ромейскую непобедимую конницу? Не служите ли вы врагу моему, не усыпляете ли вы мою бдительность, презренные?