Да, они не могли понимать это, ни сам ученый и слабохарактерный болгарин – царь Борис, ни русский отважный, но простодушный князь Святослав. Князь, никогда не сталкивавшийся с мятежным простым людом, и не наблюдавший скрытых течений внутри своей молодой державы Рюриковичей, и не подозревавший о бесконечном ропоте, невзгодах и строптивости по виду покорных подданных просвещенного ромейского государства, не поверил бы Калокиру, если бы тот и рассказал о реальной силе изнывающего в заточении старого, грязного, в рубище Душана. Князь, привыкший видеть влияние и мощь, только покоящиеся на острие меча и наследственной власти, расхохотался бы, услышав о скрытой силе Душана.
Да, или вот сейчас решится все, и Болгария вновь будет у Святослава, или надо убираться отсюда.
Оступаясь, ушибая ноги о камни и попадая в канавы со зловонной грязью, Калокир добрел до тюрьмы, в которой он судил, пытал, осуждал подозрительных лиц по доносам своих соглядатаев. Он вошел в тесное вонючее полутемное подземелье. В углу на прогнившем тряпье лежал Душан, прикованный за руку и за ногу к столбу железной цепью. Душан даже не шевельнулся при появлении Калокира. Патрикий приказал тюремщику выйти и остался с Душаном наедине.
– Душан, – сказал патрикий, – поднимись. Я пришел возвестить тебе свободу и счастливую жизнь.
Душан поднялся, сел и стал чесать свое тело, изнывающее от грязи и паразитов. Слезящимися, воспаленными глазами он оглядел изящного холеного патрикия, который стоял посередине подземелья, не рискуя опереться о что-нибудь или как-нибудь присесть. По стенам ползали омерзительные насекомые, сырой вонючий воздух перехватывал дыхание.
– Знаю, что ты мне принес смерть, патрикий, – сказал Душан, продолжая чесаться и сбрасывать с себя паразитов. – Ничего другого не может предвещать твой гнусный приход. Ромеи никогда с добром не приходят. Они поборники дьявола, кощунственно злоупотребляющие именем Бога.
Он стряхнул паразитов к ногам патрикия, и тот невольно отшатнулся.
– Ты сперва выслушай, Душан, а потом ругайся. Вот сейчас я тебе расскажу, какая ожидает тебя честь…
– Полно молоть чепуху, – оборвал его Душан. – Ни оболь-щеньям мира, ни страхам не продам свою душу. Я рад избавиться от непосильной ноши жизни и умереть за истину и тем оправдать божественное предназначение.
Калокир совершенно откровенно и обстоятельно обрисовал ему ту спасительную роль, которую он мог бы сыграть в интересах болгарского народа.
Первый раз в жизни патрикий заговорил с простым человеком как с равным, без тени заносчивости и обидной снисходительности.
– Сам князь тебя просил навестить его, – закончил Калокир.
– Сам? – Душан усмехнулся. – Пусть он и придет ко мне…
– Не лучше ли тебе к нему пойти?.. Разница все-таки есть.
– Да не такая, о которой ты думаешь. Оба – твари Бога. Разницы нет. Но он язычник, а я христианин. Тут большая разница. Только развращенному ромею, привыкшему ко лжи, вероломству и бесчестию до такой степени, что и в других он не подозревает более возвышенной души, могла прийти в голову эта вздорная мысль, что ради корысти я пойду к князю, да еще язычнику. Истощивший свой ум в бесплодных и глупых спорах и интригах, разуверившийся в Боге и истине, ты направляешь свою волю на приискание земных утех и приобретение вещественных ценностей. Знай же, что для меня и моих учеников эти ценности вместе с твоим князем и его обещаниями стоят столько, сколько стоит горсть придорожной пыли.
– Оставь выспренние словеса, Душан, я сам сочинять их мастер.
Душан поднялся на ноги, звеня цепью, и заговорил пророческим тоном:
– Мы несем миру обновление его духа, его быта и доносим до его сердца истину. Я верю: человечество в конце концов отпадет от мертвой буквы вашего закона, лицемерия, лжи и обмана. Идет в мир новый человек, он несет обновленное слово и радость истинных дел. Наступит блаженная пора жизни, я вижу ее рассвет. Я приношу свою жизнь как жертву на алтарь общего благополучия. Как сладко умереть за правду, добро и справедливость! Едва ли тебе доступно это чувство, патрикий.
– Напрасно ты думаешь, что есть в мире нашем какие-нибудь чувства или мысли, которых не было до нас. Помни, что сказано в книге живота: ничего нового ты не встретишь под солнцем. Все уже было… Поиски истины, добра, братства… единения народов… Все было провозглашено Христом и апостолами… Не от мудрости ты ищешь новизны… Брось глупости, Душан! Лови счастье, оно у тебя в руках. Подходящий момент тебе сделаться наместником Святослава в Болгарии, если хочешь – царем болгарским… Одно твое слово, и растворятся двери тюрьмы… И народ понесет тебя на руках к трону… Объяви клич против деспота Цимисхия…
Калокир подгреб гнилую солому подле Душана, сам сел с ним рядом.
– Действуй, Душан. Теперь или никогда, – шептал страстно Калокир, держа Душана за руку. – Счастливая возможность дается человеку только один раз в жизни, и то не каждому. Надо угадать момент. Сейчас, Душан, только ты можешь повернуть колесо событий. Болгары пойдут за тобой в огонь и в воду. Преданность их тебе достигла такого предела, такой слепоты, когда последователи по одному шевелению пальца учителя не рассуждая идут на смерть. Это бывает редко в истории, более всего наполненной расчетливой суетливостью, злобой стяжателей, мздоимцев, вдруг в один из моментов под влиянием нового учения превращающихся в жертвенных святых, попирающих корыстолюбие и готовых на подвиг, на чудеса подвига. В такое время их легко убедить и заставить свергнуть тирана. Ибо, в конце концов, если ты пренебрежешь услугами этих праведников, они вынесут на своих плечах к безумному действию самого недостойного, лишь бы он выражал их мнение и вел туда, куда они хотят. В этой жизни если и стоит что-нибудь каких-либо беспокойств, забот, волнений, то только одно: обладание властью.
– Только власть Бога вечна, неизменна и всесильна. Все человеческие власти – одна только суета, тщеславие и беспокойство… Вздор! Мерзость!
Калокир поднялся, стал ходить в волнении по подземелью, натыкался на столбы и произносил как заклинание:
– О Душан… Нет ничего обольстительнее и слаще власти.
– Власть – исчадие ада, – произнес Душан и плюнул в сторону предполагаемых княжеских палат. – Изыди, изыди, лукавый, и не доводи меня до греха. Кто у власти, тот поган и мерзостен. Сказано Христом: легче верблюду пройти через игольные уши, чем богачу войти в царство небесное…
Речь его перешла в бормотание. Душан находил самые грубые и непристойные слова, которыми клеймил сильных мира сего. Цитаты из отцов церкви так и сыпались из него, как из рога изобилия. Наконец он исчерпал все сильные выражения и, растянувшись на соломе, закрыл глаза. Спор его утомил.
Калокир продолжал запальчиво:
– Я знаю, Душан, твое безмерное презрение к ромейской красоте, величавой обрядности. Но мы укрощаем гордыню человека, полагающего достичь на земле собственными силами счастья и нравственной чистоты и всеобщего благоденствия народов. Нет! Благоразумная система управления добра и великодушна в своем деспотизме и необыкновенна мудра. И все это я тебе обеспечу. Только царствуй и мне не мешай. Царствуй, а я буду управлять.
Калокир вдруг услышал храп. Душан спал. Калокира забрал гнев. Напрасно он расточал красноречие перед этим фанатичным стариком. Калокир пнул его ногой и вышел.
Калокир бежал к своему дому. О больших силах Цимисхия он знал лучше, чем кто-либо. Он всегда давал Святославу преуменьшенные цифры ромейского войска, чтобы князь не склонялся к идее мира, которая была для патрикия равносильна потере всех надежд. В конце концов при плохой игре расплачивается не он, так почему же не попробовать воевать, даже имея ослабленное войско руссов. Всегда можно избегнуть расплаты. Но сейчас он увидел полную безнадежность борьбы с Цимисхием. Он вбежал в дом задыхаясь. Дрожащий от испуга слуга, не спавший всю ночь, с плачем кинулся к нему. Калокир приказал:
– Собирайся в дорогу!
Слуга оцепенел от неожиданной новости.
– Пребывание наше здесь кончилось, и навсегда. Забери золото. Оно теперь очень пригодится и выручит нас в минуту опасности. Мы поедем в Азию, где ждет нас мой друг Лев Фока. Этот будет поумнее Святослава, который ни за что не угомонится и, даже потерпев поражение, опять думает вернуться сюда…
Слуга упал на колени и стал лобызать ноги патрикия.
– Господин мой, – говорил он плача. – Много лет мы скитаемся с тобой по землям варваров. Страх следует за нами по пятам, и я не знаю, как мы до сих пор уцелели. Брось ты мечты о царской короне. Многих она с ума свела и посадила на кол. Вернемся к батюшке в Херсонес, где нас ожидает отчий дом, покой, сладкая еда и много красивых женщин. Батюшка твой, наверно, состарился, если не почил. Хватит с тебя и того, что будешь править Херсонесом. Недоброе ты задумал таскаться еще по этим азиатским областям, где все время резня, друг друга ненавидят и только думают об этой проклятой царской короне.
– Чудак! – сказал патрикий. – Слуге недоступны высшие страсти. Делай, что тебе приказывают. Надо убраться засветло. На рассвете Цимисхий возьмет город, а князя и дружину, от которой осталась одна горсточка, продаст в рабство. Я не хочу, чтобы трупы наши валялись на дороге и вороны выклевывали им глаза. Ну, бежим. Да не реви, разбудишь девок, которые такой поднимут переполох, что нам несдобровать: соглядатаи Святослава как раз могут обнаружить наши намерения.
Патрикий присел к столу и стал быстро поедать приготовленный ужин. Но он не столько ел, сколько пил. Глядя на него, слуга трясся от страха и плакал. Он заметил, что одежда господина измазана грязью, а сам Калокир находился в состоянии крайнего возбуждения.
– Да зачем же непременно ночью бежать, в такую темь? Разве дело Святослава проиграно?
– Раз и навсегда. Хотя Святослав упрям и не раз говорил мне: «Даже если победит Цимисхий, наберу новую дружину и уж на этот раз не выпущу из рук хитрых ромеев». Бред, конечно. Что могут сделать варвары против ромейской конницы? Теперь нам следует рассчитывать только на дружбу с Фоками. Довольно играть вслепую. Долго я держался в навозе и вы