Князь Святослав — страница 83 из 92

носил жизнь с лягушками. Грязные и вонючие эти руссы отравили мой слух своим бессмысленным кваканьем. А чего ждать от болтливой твари? Они думали петь победный клич, да не остер клюв, да не остры когти. Считаю ниже своего достоинства мстить им за глупость и обиды. Безумец я, понадеявшийся на силу этого желторотого неуча князя. От него несет запахом бараньей кожи, он весьма жалок при своих влечениях к неудобствам жизни и богат разве только неосмысленной храбростью. И я на него понадеялся, дурак!

Слуга высыпал из ларя золото в мешочки. Деньги сыпались на пол, звенели, подбирать их было некогда. Калокир считал этот момент самым трагическим в своей жизни и считал необходимым, как всегда свидетельствовали о героях историки, произнести какой-нибудь знаменательный монолог, но в то же время боялся, что разбудит своих наложниц, и воздержался.

– Где же мы проедем? – спросил слуга. – Везде расставлена стража. А ворота города ночью на запоре.

– Я договорился с начальником судов на Дунае. За две тысячи номисм он пропустит нас. Скорее, скорее! Мы высадимся на берегу Дуная, с рассветом приобретем коней, доберемся до побережья моря, оттуда нас рыбаки довезут до Босфора. А там меня ждет друг и, думаю, удача. Я все-таки убежден, что родился для короны.

– Господи, помилуй, – произнес слуга. – Мало звания патрикия. Мало тебе золота, самых свежих и красивых женщин, вина, почета. Сам лезешь в петлю. Подальше бы держался от царей. За них все знатные, и даже Бог, твое ли дело заводить эту канитель, добиваться короны? Пускай добиваются ее порфирородные, да дерутся между собой, перегрызают друг другу горло из-за этого паршивого венца. Ох, боюсь, вот в одночасье схватят тебя, да и посадят на кол. Куда я денусь?..

– Твоими устами говорит низменный инстинкт толпы, раболепной и неразумной.

Все-таки привычка к красноречию и позе победила в нем благоразумие, и он зашагал энергично, сделал вдохновенное лицо и заговорил страстным шепотом, боясь все-таки разбудить наложниц:

– Только пребывающий в безвестности во всем виноват, а достигший престола во всем и всеми будет оправдан. Преступен и убог тот, кому не удался заговор. Как только счастье улыбнулось ему, он желанный царь. Найдутся и патриархи и епископы, которые оправдают его перед Богом, и заповеди, которые оправдают его перед законом, и историки, которые оправдают его перед историей, и поэты, которые в звучных стихах увековечат его в потомстве… Лишь бы имел венец василевса – о, тогда все оправдают! Я буду прав, как прав был Никифор Фока, узурпировавший власть, как прав Цимисхий в глазах народа, убивший своего начальника и дядю… Как только облекусь в царскую порфиру и обуюсь в красные сапоги – все признают меня правым, все будут трепетать, все найдут у меня тысячу достоинств и добродетелей, о которых я не подозревал, и даже пороки возведут в добродетель… Власть не дают, ее берут. Она ждет сильного, смелого, как женщина отдается самому отважному и настойчивому любовнику. Разве понять рожденному в страхе и бедности наслаждение могуществом и богатством! Толпы людей, преклоненных перед властелином, несмолкаемая лесть придворных, готовность самых красивых женщин, пышные триумфы, золотые троны, драгоценные блюда на столах, роскошные одежды, пышные повозки, длинные процессии покоренных варваров – и с уст василевса слетают только иронические полуулыбки, которыми он осчастливливает царедворцев. С высокой колесницы василевс наделяет толпу пригоршнями золотых монет, за которые чернь не перестает восторгаться василевсом, восхваляя его добродетели, храбрость, победы, милость и усердие в трудах и попечение о своих подданных! Как мало надо для черни! Как бесконечно много нужно для благородного!

Слуга с сожалением глядел на него. Горестная его мина отрезвила патрикия.

– Торопись, дружище, да не забудь захватить мои новые одежды. Неудобно являться перед друзьями в грязном плаще, тем более в роли будущего василевса.

Под ношею узлов кряхтя и пригибаясь, вышел слуга вслед за патрикием в темноту ночи. Лампада освещала оставленную комнату, в которую вскоре стали сбегаться в ночных сорочках женщины. Они подняли крик и вой, убедившись в том, что их повелитель исчез. На полу валялись разбросанные одежды патрикия, валялся мусор, мебель в беспорядке. По ковру рассыпаны золотые монеты. Женщины хватали их и прятали во рту. Потом они принялись завязывать в узлы все, что попадалось на глаза: занавеси, ковры, безделушки, ларцы, вазы. Они бегали по дому до самого утра и сдирали со стен все, что можно было содрать, ссорились, скандалили, обзывали друг друга неприличными словами. И когда все было обыскано и увязано, они, уставшие, полегли подле этих узлов, чтобы дождаться полного рассвета и покинуть этот дом, который стал теперь для них опасен.

Когда пришел за патрикием посланник от Святослава, он увидел только растрепанных женщин подле огромных узлов и разграбленные комнаты дома. Он спросил, куда девался патрикий, которого ожидает сам князь.

– Этот подлец убежал, спасая свою жалкую шкуру, – ответили женщины, – и бросил нас на произвол судьбы. Мы честные куртизанки, а не какие-нибудь грязные девки из лупанара. Пусть подавится первым обедом или попадет на кол брюхом во время позорного бегства от своего благодетеля русского князя…

Как только рассвело, они все разбежались из дома Калокира.

Глава 44Совет дружины

О всем случившемся посланник доложил Святославу, который все еще ждал патрикия на совет. Дружина выслушала это донесение со скрежетом зубовным. Все они патрикия недолюбливали, все убеждены были, что этот ромейский перебежчик верен князю до поры до времени.

– Позор на мою голову, – сказал Святослав. – Ваш суд и расправа. Не слушал я тебя, старый Свенельд. Видно, мало еще я земель изъездил, мало и плохо людей узнал.

– Полно, князь, сокрушаться, – ответил Свенельд. – Конь о четырех ногах, да и он спотыкается. Прибереги это к досугу, да и хорошенько обдумай. А сейчас надо дела решать.

– Что ж, – сказал князь. – Вот и нам черед пришел склонить голову перед лукавым врагом. Песня до конца допета, да невесело.

– Это так. Многие пали в бою. Это были все испытанные и храбрые воины. С ними ты полонил буртасов, ясов и косогов, громил хазар, держал в страхе ромейскую державу. Погляди, князь, как нас мало осталось.

– Плетью обуха не перешибешь. Моя воля – добиваться мира.

– Да разве мы о покорности думаем? Нет. Сложим головы, где велишь. А коли какая иная воля будет твоя, и той воле подчинимся.

Святослав подумал, потом сказал:

– Вы видите, как вооружены их всадники? Как обучены их кони, как ромеи держатся в седле и в стременах, как они одеты в панцири, кони покрыты войлочной попоной, как длинны их пики? А мы с ними сражаемся пешими. Наши на конях как старые бабы на жердочке, вот-вот свалятся. Приеду в Киев, заставлю всех сидеть на конях по-ромейски. Наберу новую дружину, обучу ее и вернемся назад… И тогда ромеи не дадут нас обмануть, уж я их не выпущу из рук. И ученики покажут учителям способности руссов к военному делу.

– Да будет так, – согласилась дружина.

Отобрали послов, установили условия, на которых согласились мириться, а если ромеи на тот мир не согласны, бороться до издыхания.

Брезжил рассвет. Когда послы удалились, Святослав проходил мимо горницы Ирининой служанки. Служанка стояла на коленях и молилась:

«Страшный в правосудии, услышь нас, Боже, Спаситель наш, упование всех концов земли и находящихся в море далеко, поставивший горы силою Своею, препоясанный могуществом, укрощающий шум морей, шум волн их и мятеж народов…»

Все в доме ромейскому богу молятся. Видать, судьба под ромейским богом и нам ходить. Матушку недаром называют мудрой.

Он полюбовался на служанку и ушел спать под тяжестью дум. А Цимисхий так и не мог уснуть до утра. На рассвете он стоял у шатра и глядел в сторону города. Давно погасли костры и исчезли густые тени. Небо побледнело на востоке. И царила тишина. Все еще спят. Только он, владыка всех подданных, не спит, опасается варварского князя. Чуждый тонкого воспитания, навоевавшись за день вволю, варварский князь небось дрыхнет себе теперь, как зверь в берлоге, чтобы с утра схватиться опять за меч. Есть ли смысл терять военачальников и отборную конницу в войне с тем, кто не жалеет ни своих подданных, ни свою жизнь и готов ее принести в угоду любому обуявшему его порыву храбрости?

Борьба с собой измучила Иоанна. Благоразумие подсказывало: надо немедленно замириться. Идти на личный риск в угоду губительному мнению царедворцев, которые будут сгибать спины также и перед новым василевсом, казалось ему непростительной глупостью. Но надменная гордость полководца не находила путей к тому, чтобы первым заговорить об этом с военачальниками.

В это время доложили о приходе русских послов. Утомление и раздражение разом исчезло. Радость, о которой он постыдился бы признаться самому себе, заполнила его до отказа.

Бодро и уверенно, стараясь придать своей походке как можно больше величия и спокойствия, он вышел к послам. Это были небрежно и грубо одетые, загорелые и сильные дружинники. Цимисхий понимал толк в мужской силе. Каждый такой воин стоит многих. На момент его забрала робость: не слишком ли много запросит Святослав. Этот варвар, который унижал Романию и ее послов под стенами Константинополя, не будет просить мира унизительного.

Цимисхий делал вид, что небрежно и нехотя выслушивает доводы Свенельда, а на самом деле изучал на лице старика каждое проявление внутренних движений души. На ядреном языке греческого простонародья твердо излагал старик условия мира. Русские готовы сдать Доростол, оставить Болгарию, возвратить всех пленных, вернуться на своих судах домой. Греки не должны чинить им препятствия, не нападать на них с огненосными кораблями. Согласно всем прежним договорам, будут греки впредь считать русских друзьями и пускать русских купцов в столицу. Ромеи также снабдят руссов в дорогу хлебом и прочими припасами. Кроме того, греки попросят своих союзников печенегов не чинить никаких препятствий возвращающимся с войны, где бы то ни было: на море, на суше, на Днепре.