Душан плюнул в сторону василевса и свиты.
При царе Петре, при котором ромейское духовенство было особенно корыстолюбиво и назойливо, притом упорно внедряло церковный быт и в мирскую жизнь прихожан и требовало непрекословного повиновения царю и боярам («Царь и бояре Богом суть поставлены»), богумилы благодаря своей простоте, чистоте сердца и твердости духа приобрели большую любовь в народе. Каждого богумила, казненного за свою веру, народ считал мучеником. И вот сейчас Цимисхий увидел, как воины, стоявшие тут, с мистическим умилением смотрели на Душана.
– Мятежник! – еле выдавил Цимисхий с отвращением, дыхание его сперло от гнева.
Душан произнес как заклинание, громко и торжественно:
– Мы ненавидим войну и насилие! Мы ненавидим корысть и суету! Мы проводим время в кельях на молитве и в помыслах о Боге… И не помышляем о власти. И к мятежу не призываем, царь. Мы – кротки. Не надо лгать!
Василевс поднялся с походного трона; лицо его перекосило от возмущения. Он приказал:
– Разжечь костер и здесь, сейчас же на раскаленных углях его, мерзавца, зажарить.
И, к ужасу своему, увидел, что никто из свиты, ни из солдат не пошевелился. Все были объяты страхом перед этим стоящим в лохмотьях и струпьях стариком, о котором шла молва, что сколько бы ни пытались его сжечь, огонь не брал.
Цимисхий обернул в сторону сановников свое искаженное гневом лицо. Все должны были исполнить его приказание наперегонки, как он привык к этому, а здесь стояли как завороженные.
Варда Склир приблизился к готовой вязанке хворосту, подсветил растопку. Сухой хворост быстро обнялся с пламенем и осветил багровым светом лохмотья старика, который не менял ни позы, ни выражения лица.
– Владыка, – прошептал на ухо императору всесильный паракимонен. – Мы рискуем быть скандально сконфуженными. Многие из еретиков продали душу дьяволу, и этот еретик может в огне остаться невредимым. Это произведет ужасное впечатление на всех окружающих. А главное, поколеблет власть трона.
– Были случаи? – спросил так же тихо опешивший царь.
– Были, владыка.
Иоанн Цимисхий колебался, и это всем передалось, и все были безгласны и недвижимы. Вдруг Феодора подбежала к старику, сорвала с него лохмотья и бросила их в огонь. Все ахнули и застыли в священном трепете. Огонь мгновенно превратил лохмотья в пепел.
– Видите, военачальники! – сказала с укором царица. – Значит, и паскудное тело его, как злостного еретика, тоже тленно.
И она решительно толкнула его в огонь.
Глава 47Собака собаку не ест
Теперь Иоанн Цимисхий тщательно принялся выискивать изменников по всей Болгарии. Все пути и дороги от города были перекрыты, везде стояли сторожевые заставы и проверяли проезжих и прохожих. Василевс дал строжайший наказ во что бы то ни стало отыскать и Калокира. Но его нигде не находили. И вот однажды доложили василевсу, что Калокир явился с повинной сам.
– Как ты смел, презренный изменник, появиться ко мне на глаза? – вскричал василевс.
– Владыка, – ответил Калокир. – Это выявилось недавно, что изменник именно я, а не ты. Если бы я оказался на троне, то тогда ты бы был изменником.
Цимисхий любил остроумные дерзости, но только со стороны своих близких друзей. Остроумие Калокира его обозлило.
– Наглец! Зачем ты явился? Почему не удрал в Киев с этим варварским князьком? Мог бы ты там обучать его богословию, ведь его мать христианка.
– Автократор, я хотел быть полезен тебе.
– Ты? Не бравший копья в руки? Чем же?
– Дельным советом, владыка. Я человек ученый, и все мое оружие – здесь!
Он ударил рукой по лбу.
– Вот я отрублю тебе голову и посмотрю, как это оружие тебе поможет.
– Ты сделаешь непоправимую оплошность, владыка. Ты не узнаешь того, что тебе в настоящий момент в первую очередь знать необходимо.
– Изворачиваешься, недостойный. Впрочем, отрубить тебе голову я сумею и после нашего разговора.
Калокир упал к подножию трона и стал целовать край одежды василевса. Он лежал вниз лицом, как то повелевал церемониал. И ждал повелений.
– Встань, блудный сын. И говори то, что может быть мне полезно. И знай, что всякая ложь или попытка увернуться от наказания отягчит твою участь.
– Трудно усугубить мою участь. Мокрее мокрого быть нельзя и голого раздеть невозможно.
– Ближе к делу. Без риторики. Я слушаю.
– Владыка, – сказал Калокир, – князь руссов вовсе не хочет мира.
Иоанн Цимисхий тяжело вздохнул.
– Вот как! Откуда тебе это известно?
– Он отправился в Киев за новыми войсками. «Наберу новую дружину, – говорил князь, – и уж на этот раз не выпущу из рук хитрых греков».
Цимисхий нахмурился и задумался. Потом произнес:
– Варвар есть варвар. Его исправит только могила. Одет как бродяга и грамоте не обучен, а помыслы под стать самому Карлу Великому. Выходит, Калокир, надо готовиться нам к новым тяготам.
– Владыка, этого можно на сей раз избежать.
– Каким образом?
– Там, где бессилен меч, могущественна ромейская дипломатия. Уж это испытано.
– А-а! Дипломатия… Она не заменит солдата. Дипломатия – слова, слова, слова…
– Слово – тоже оружие. Оно ранит больше… Словом можно и убить…
– Очень ты красноречив, Калокир… Ты был и там услужлив, когда переметнулся на сторону Святослава, врага.
– Нет опаснее врага, чем бывший друг… Это мы испытали оба, василевс.
Этот намек был дерзостью неслыханной, близкой к оскорблению, но Цимисхий принудил себя признать, что недостойно василевса опуститься до обиды на изменника. Все же он уязвил Калокира:
– Твой «брат» Святослав покинул тебя в тяжелую минуту, а ведь клялся в дружбе до гроба… Ты лишился всех прав, состояния и титулов. Стал ничтожеством вроде проходимца Душана. А еще мечтал о царском троне. Погляди на себя, кем ты стал. Ну как ты, Калокир, расцениваешь теперь свое положение?
– Здоровье может оценить только тот, кому приходилось его терять. О богопоставленный, богопрославленный, боговенчанный! Благодетельное внимание василевса может оценить только тот, кто испытал горестное состояние опалы и пришел в надежде увидеть лучезарный свет твоего величества. Опала и возвышение в жизни как день и ночь, и чем темнее была ночь, тем благодатнее и радостнее кажется нам свет нового дня, свет солнца. Я могу быть тебе бескорыстно полезен и тем искуплю грех вероломства. Только одно это утешение и осталось у меня, о мой святой владыка царь.
– Утешение? Не лицемеришь ли опять? В тебя трудно проникнуть… Подумать только: изменить своему василевсу ради варвара, который носит холщовую рубаху как простой солдат, ест сырую конину и вместо постели спит на седле, положенном на сырую землю.
– Все мы когда-нибудь нарушали клятву своему василевсу, – ответил Калокир.
Иоанн Цимисхий понял, куда он метит, и сказал сердито:
– Болтай да не забалтывайся. А если в самом деле у тебя есть что дельное сказать, говори.
– Сперва попрошу у вашего величества внимания выслушать краткую историческую справку.
– Твою?
– Нет. Василевса Константина Багрянородного.
– Я внимаю.
– Еще Константин Багрянородный, покровитель наук и литературы, сам написал обширное сочинение «Об управлении государством» и дал нам в руки нить, ведущую к цели.
– Император писал очень небрежно, – заметил Цимисхий, нахмурившись.
– Не возражаю, владыка. Однако он дал верные зарисовки этого воинственного и дикого народа – руссов. Он сообщил в этом сочинении, что, как только наступит ноябрь месяц, князь отправляется «в полюдье», в круговой объезд своих земель для взимания дани и прокормления дружины. Когда растает лед на Днепре, возвращается в Киев с добычей: мехами, медом, кожей. Грузят все это на однодревки и отправляются к нам, в Романию. Но когда они подходят к днепровским порогам, то семь раз высаживаются на берег и волоком тащат лодки, а иногда шестами проталкивают их через эти опасные для судоходства днепровские пороги.
– Зачем ты пустой болтовней отнимаешь мое время? – прервал его Цимисхий. – Ведь и я читал обо всем этом.
Калокир продолжал невозмутимо:
– Поэтому догадливые печенеги и приходят к этим порогам и именно в этом месте нападают на руссов. Когда я перечитал об этом, я сразу понял разгадку твоего затруднения, автократор…
– А-а-а! – изумленно воскликнул василевс. – Понимаю. Ну, Калокир, ты неповторимо проницательный… на все дурное… Прирожденный обманщик…
Но тон был снисходительный.
– Владыка, обмануть врага в бою называется не обманом, а стратегией. Обмануть же хитростью – это дипломатия.
Цимисхий весело расхохотался. Он давно не слыхал такого наглого остроумия среди унылых льстецов царского двора.
– Если бы ты, Калокир, не был столь изобретателен, я тебя давно бы привязал на спину ослу. Но так как ты при ненасытном своем честолюбии и тщеславии, соединенными с незаурядным умом, можешь быть мне в самом деле полезен, я тебя до конца выслушаю.
– Автократор, только своим собственным опытом доходишь до самой, казалось бы, простой и очевидной истины. Сейчас, когда я досконально изучил быт, нравы и образ мышления варваров, я навечно сумел излечиться от этих нелепых и преступных иллюзий овладеть троном или даже хотя бы стать независимым от Константинополя управителем Херсонеса. Я воочию убедился, что в океане народов, окружающих нас, ромеев, мы – единственная держава, хранящая свет наук и истинного учения Христа, призванная Богом быть указующим перстом всему миру. И кто уподобится тебе, царь? Какой земной бог сравнится с тобой, моим царем и богом?
Василевс, свыкнувшийся с непрестанной лестью, при этих словах, ласкающих его слух, даже полузакрыл глаза от удовольствия.
Калокир же продолжал с более смелым воодушевлением:
– Только наши богоподобные венценосцы в своей деятельности законодателей и полководцев руководствуются идеей общенародного блага и справедливости, высоким сознанием возложенного на них Богом долга перед совестью, святой церковью и государством. Нет на свете более возвышенной, более трогательной, более верной и умной, более прекрасной, полезной, более необходимой каждому идеи, как идея Всевышнего и его помазанника на земле… Цари издревле имели самое высокое предназначение, их особа сугубо священна, им мы оказываем поэтому самые высокие почести, чистосердечное благоговение и беспредельную покорность. Державный правитель имеет неограниченное право употреблять все доступные ему средства к утверждению государственной безопасности, возвышению благосостояния своих подданных, производить суд, обладая правом жизни и смерти над ними. Владыка, вот моя голова.