Потом к Цимисхию подвели мальчика, младшего болгарского царевича. На щеках его играл яркий румянец, и он был больше похож на девочку. Глаза были полны недоумения и наивного доверия. Он был прелестен, и им залюбовались придворные дамы. Цимисхий угадал их желания. Он будет удобен в гинекеях как слуга. Но для этого следовало оскопить его. Этим ведал паракимонен Василий. Тут же пришел палач и сделал свое дело под одобрительное завывание праздничной толпы.
Затем перед царем поставили тех болгарских бояр, которые держали союз со Святославом и искали в объединенном славянстве спасение от угнетения ромейской державы. Эти люди были особенно ненавистны Цимисхию. Гнев вспыхнул в нем с невероятной силой. Он приподнялся на троне и закричал.
– Вероломные! – закричал он, и слюна брызгала из его рта. – Вы содействовали возвеличиванию варварского князя, хотели поколебать мощь великой ромейской державы. Вы – паршивые псы, смрадная падаль, мерзостнее самого последнего прокаженного и презренны в моих глазах. Эй! Палачи! Содрать с них кожу и набить ее соломой. Выставить эти чучела на торных дорогах, ведущих на север в Болгарию, и пусть взирающим на эти чучела они напоминают злодейства этих бояр и тем извлекают все для себя урок.
Слова василевса утонули в восторженных криках ликующей толпы. Старцев схватили за бороды, содрали с них одежды, повалили на землю, принялись топтать, и все время, пока их волокли по земле и показывали народу, каждый норовил пнуть их. При этом хлопали в ладоши, неистово прославляли воинский гений василевса, его мудрость, справедливость, блага его царствования, которые, как то говорили и про всех прошлых василевсов, были исключительными и принесли небывалое счастье для ромейского народа.
Глава 49Зимовка в Белобережье
Путь к дому для русских выпал скорбным. Ладьи продырявились, протекали, паруса истрепались, люди изустали. Было много недужных и израненных, не все могли грести, да еще встречь воды. Сам князь в просоленной потом рубахе не выпускал весел из рук.
Еще не доезжая до порогов, русские стали примечать мелькающие в зарослях головы печенегов.
– Ужели солгали греки? – сокрушался князь. – Ужели Куря меня стережет?
– Это уж так! – твердил старый Свенельд. – Коварны, страсть, эти идолопоклонники дохлого бога. Уж я-то их знаю.
Князь велел повернуть щиты в сторону правого берега. И не зря. В одной излучине Днепра на русских вдруг обрушилась туча стрел. Князь тут же велел высадиться на левый берег. Здесь держал совет с дружиной.
– Как быть, братие?
– Впереди смерть, княже. Куря нас живыми не выпустит. Чует добычу. А совесть у него дырявая. Другого, выходит, нет пути, как идти левым берегом до Киева.
Святослав был угрюм и печален.
– Куда я дену моих раненых? Не оставлять же их на съедение диким зверям?
Дружина безмолвствовала.
– Как удумала дружина? – спросил князь.
– Как ты, так и мы, – ответила дружина. – Где твоя могила, там и наша рядом.
– Добро! – сказал князь. – Бери, воевода, свою дружину и левым берегом пробирайся до Киева… Собери новое войско, пешее и конное, и возвращайся назад. Мы вернемся в Белобережье и будем тебя там ждать. И опять двинемся на греков.
Князь потряс мечом в воздухе и воскликнул грозно:
– Уж на этот раз я не дам себя обмануть. И вероломного Цимисхия проучу. Романию же возьму под свою руку… И уж навсегда будет под Русью. Тому быть.
Князь обнял старого воеводу, отделил ему харч на дорогу, при себе оставил всех раненых и недужных и с горстью своей дружины и частью пеших воинов отплыл в Белобережье.
Белобережье в устье Днепра – это был крохотный городишко славянского племени уличей. Низкий земляной вал на прибрежном мысу и на нем утлый плетень с бревенчатыми воротами – это крепость. В ней Святослав и зазимовал с дружиной, а воины нашли пристанище в хатах, разбросанных вокруг крепости. Хатами, в сущности, назывались сырые землянки. Нижняя их часть уходила в землю, стены обмазаны глиной, пол земляной, крыша камышовая, односкатная. У стены печь с дымовым отверстием внутрь помещения. В земляном грунте у стен вырезали лавки и нары для спанья. Землянки были очень тесные, почерневшие от дыма и сажи, в них могли при наличии хозяев разместиться еще разве только два или три воина. А хаты из бревен были только у старшины да у боярина. Тут же рядом с хатами находились стойла, кладовки. В крепости имелись кузница, меленка, прядильная, сапожная мастерская. Боярин этого поместья, как и его крепостные и вольные городские ремесленники, жил впроголодь. И хотя Святослав вез много денег и драгоценностей, но добыть еды на них негде… И вскоре начались бедствия: голод, болезни.
В декабре повалил снег хлопьями, оседал на крышах, таял, просачивался внутрь хат. Издалека приносили камышовый хворост и обогревались у костров, разводимых в крепости.
В январе костры гасли от снега, так его выпало много, и над ними из трофейной парчи соорудили юрты с дырами наверху. Но парча, шелк и прочие дорогие ткани от искр то и дело воспламенялись и на глазах превращались в пепел. Потом завыли бураны, проносящиеся по степи. Они срывали крыши построек, обдавали людей ледяным холодом. Редкая хата обходилась без хворых или умирающих. Сперва люди начинали кашлять и хрипеть, жар вселялся в них, они задыхались, бредили и метались… Кудесник называл эту болезнь «трясовицей». Лекарств и перевязочного материала не было. Святослав каждый день обходил хаты и подсчитывал наличие воинов и сколько трупов надо кинуть в Днепр. Не слышно было упреков или жалоб, но дыхание смерти повергало людей в мрачное уныние.
Кудесник Догада все время проводил в гаданьях, наблюдал холодные звезды, разговаривал с ветрами, лечил обрызгиванием и наговором, тер грудь против сердца, умолял Стрибога – ничего не помогало.
Волки стаями собирались вокруг обглоданных лошадиных костей, лязгали зубами, протяжно выли подле самых хат. Утром сторожевые не досчитывались обессилевших коней. Теперь нечего было и думать о сохранении лошадей. Хлеба даже уже не было. Стали ловить в рукавах Днепра рыбу, вялили ее, или коптили, или солили и ели. Непривычные к рыбной еде, без мяса и хлеба, воины теряли силу и валились.
Нетерпеливо ждали Свенельда с дружиной. Черное море, шумное, злое, было безлюдно. Один за другим сторожевые замерзали на посту. И тогда князь находил на берегу только скелеты, щит да копье.
Весна еще не наступила, а людей осталось меньше половины. Дружинники собирали обглоданные волками лошадиные кости и грызли их. Разжевывали степные стебли сухой травы. Кровь сочилась у них из зубов, глаза вваливались, ноги пухли, кожа делалась восковой и шелушилась. Весна тоже не принесла радости. Черные вороны стаями кружились около становища и набрасывались на упавших людей в степи, не успевших остыть.
Однажды под утро князь услышал крик постового. Он кинулся к берегу моря. Кочевник мчался на лошади с ношею в седле, это он нес постового. Дружинники поймали кочевника, им оказался печенег. Его Улеб стал пытать плетью, не помогло. Положили раскаленные уголья за пазуху. Запахло жженым мясом и прелым рубищем. Печенег раскрыл рот и издал невнятный гортанный звук. Вместо языка Святослав увидел обрубок мяса.
Посылая соглядатаев, так печенежские князья страховали себя от невольных перебежчиков.
– Это нас подстерегают лютые кочевники, – сказал Святослав, – и в сговоре с ромейским царем, обманщиком. Недругов у нас много, а силы тают. Что делать?
– Ждать нечего, – ответил Улеб. – Бог с нами, он нас не оставит. Надо, князь, трогаться, пока целы. Или сложим кости, или пробьемся к Киеву. Там наберем новую дружину, да прямым путем до Царьграда. На этот раз царь нас не обманет. Утвердим русский стяг на вратах Царьграда. Как дед твой делал. Помолимся во храме Святой Софии и утвердимся навеки при морях согласно твоему помышлению.
– Добро, други.
На другой день Святослав пришел на берег, к тому месту, где река сливалась с морем. Кудесник стоял там перед деревянным походным болваном и шамкал губами.
– О чем молишь нашего бога? – спросил Святослав.
– Я хочу умилостивить его и напомнить о неудачах, нас постигших, – ответил он. – Мы стали несчастны, несчастнее рабов, потому что предались во власть удавленного бога.
Святослав нахмурился:
– Не очень умен наш божок, как видно. И на него трудно надеяться. Сколько мы зарезали в его честь быков и баранов, а он все не сыт… Неудачи суть единственный учитель, которые могут наставлять нас с пользой. Неудачи выявляют изъяны наших душ, ниспровергают глупцов, мнящих себя мудрыми, и воздают должное удачникам и мудрецам, обойденным вниманием недостойных правителей.
Он пнул болвана ногой, и тот полетел в море. Кудесник пискнул и бросился за ним. Он обнял болвана и вместе с ним исчез в волнах. Святослав долго глядел туда с холодной сосредоточенностью. Кудесник не выплыл. Только под водою мельтешила его шапочка.
Святослав вернулся в избу. В тот же день он собрал дружину и держал с нею совет. Он сказал:
– На дворе весна, пора ехать домой. Нас мало, если встретимся с печенегами, они нас могут побить, особенно у порогов. Свенельд не едет. Что-то случилось. Но и ждать нам дальше нельзя. Все, что было, съедено. Съедено все, кроме моей лошади. У нас есть золото, украшения, драгоценности, но на них здесь ничего не купишь. Думайте думу, дружинники, и как вы порешите, так и будет.
Долго молчала дружина, а потом раздался ропот:
– Подвел нас проклятый и хитрый варяг. Одному владычествовать на Руси захотелось при малолетних князьях, пес смердящий.
– И этот, князь, твой «брат», Калокир, как стервятник, попил русской крови и смылся.
– Отблагодарил он тебя, князь, как лезвие в мешке, как змея за пазухой, как огниво в рукаве.
Тяжело было слушать Святославу подобные речи, и он сказал:
– Валить вину на других – и глупое и бесполезное занятие. Я за все в ответе… Приедем в Киев, там разберемся. А не приедем – умрем на поле брани как воины. Мертвые сраму не имут.