– Домой, на Русь! – послышалось со всех сторон. – В стольный Киев град. Без страху, без печали. Отвага мед пьет и кандалы трет…
– Дело. Дело, ребятушки, – одобрил князь. – А ну-ко что скажут христиане?
Анастасий ответил за всех крещеных:
– Люди, князь, неразумны были всегда. Они сперва делали ошибки, потом в них раскаивались. Потому что человек – не бог, он подвержен заблуждениям, это было, это будет. И чем дальше от нас и впредь человек хоть и станет умнее, но и ошибки его будут крупнее наших. Апостол Павел говорил по этому поводу: «Не понимаю, что делаю, потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то и делаю». А уж что про нас, простых людей, говорить… Все под твоей рукой. Куда иголка, туда и ниточка.
– Добро! Готовьтесь к отплытию, – приказал Святослав. – Мешкать нечего.
Дружина и воины починили лодки, оснастили их, перенесли все драгоценности и добычу, скарб, оружие, а также остатки еды – вяленую конину, сухую рыбу, сухие овощи. Перед тем как садиться в судно-однодеревку, Святослав долго глядел вдаль, в ту сторону, где была Болгария, Дунай, на берегу которого он высадился три года назад и победоносно пошел по стране, полоня город за городом. Так было оба раза, когда он вторгался, и теперь лелеял мечту вторгнуться третий раз и уж остаться там навсегда. Он полюбил эти места.
Наконец оттолкнулись от берега, поплыли. Синее море за спиной глухо рокотало. Да стая белых чаек крутилась и кричала над головами.
– А ну-ко, куда подевались запевалы? – сказал Святослав. – Гряньте боевую.
Воины прилегли на весла, и над морем взвилась вихрем удалая, молодая, задорная песня и заглушила рокот волн. Чайки еще тревожнее закричали и разлетелись в разные стороны.
А песня взвивалась над морем.
Глава 50В логове Кури
Не доезжая до днепровских порогов, Святослав послал в разведку людей, и они донесли, что недалеко от берега расположился своею ордою печенежский князь Куря. Чего всего более опасался Святослав, то и вышло. Кровожадный Куря, несомненно, его поджидал. Выход был только один: задобрить Курю, отвезти ему часть добычи, хотя бы временно отвлечь его внимание и в это время перескочить через пороги вверх по Днепру.
Возложил Святослав это поручение на добровольцев. Вызвались многие, но он отобрал самую смелую пятерку, владеющую печенежским языком и знающую их обычаи. Улеба назначил вожаком.
Улеб оделся как грек, в тунику с короткими рукавами, в короткие, по колена, штаны в обтяжку и подвязанные башмаки темного цвета. Но иначе одел товарищей. На голое тело они напялили шкуры, обернутые вокруг бедер. Шкуры эти походили на юбки и стянуты были у пояса ремнями. По второй большой шкуре перекинули на плечи. Сваляли волосы и вымазали лица, а в руки взяли кто гладкий кол, кто волосяной аркан, смотанный в кольцо. За спиной каждого покачивался большой лук, искусно изукрашенный резьбою. К поясам прицеплены хазарские ножи. В таком виде они походили на обыкновенных печенегов.
Им надлежало пройти в печенежский стан, не возбуждая подозрения, высмотреть печенежское войско, узнать его намерения. Они везли в дар Куре много драгоценных вещей, а также дорогих тканей для его многочисленных жен.
Они поехали вдоль берега степью. Улеб, гордо сидящий на единственном, оставшемся от голодовки княжеском коне, и выглядел среди них знатным боярином или даже доместиком Византии, союзницы печенегов, а его спутники – печенежской охраной. Улеб поскакал вперед раньше товарищей, везущих поклажу.
Вскоре запахло кизячным дымом. Улеб слышал отдаленный лай собак, плач детей и скрип повозок. Различил вдалеке куполообразные белеющие верха печенежских веж. Он поехал прямо на них. И вот отчетливее стал различать кочевное становище. Повозки, сделанные из деревянных дуг, покрытых толстою кошмою, в которых передвигались и жили круглый год семьи кочевников, образовывали кривые ряды. Вот потянуло запахом конского помета, тропы обозначились в траве, примятой и утоптанной копытами.
Вдруг из ковыля вынырнули две женщины. На бедрах их трепыхались куски яркой ткани, все остальное тело было голо. В длинных, свешивающихся космами на плечи волосах, жестких, как конская грива, были вплетены ракушки и кусочки цветного стекла. На обнаженных грудях шевелились и побрякивали мониста из разноцветных камешков. Печенежки пугливо поглядели на всадника, отчаянно завизжали и бросились бежать. Вслед за ними из высокой сочной травы выскочили на тропу голые ребятишки, заголосили и тоже помчались к вежам. На их крик к ближайшим вежам стали сбегаться люди и собаки. И как только Улеб подъехал, стараясь придать своей позе важный вид, тотчас же был окружен со всех сторон печенегами в шкурах. Поднялся галдеж, появились и всадники с арканами и луками. Их становилось все больше и больше. Они съезжались поодиночке, на бегу останавливали коней, пригибались в седле и зорко всматривались в Улеба. По мере того как увеличивалось количество всадников, женщины становились смелее и уже щупали одежду Улеба, щипали его и улыбались. Наметанным взглядом Улеб различил среди них щеголих, у которых на руках сверкали перстни, мочки ушей оттягивались крупными, из драгоценных камней, серьгами, а на голых руках и ногах звенели серебряные запястья, груди покрыты были набором ярких бус. Это не простые женщины, это – жены знатных и богатых печенегов. Нагие, загорелые, кривоногие, большеголовые ребятишки терлись подле них, хватали матерей за косы и за повязки вокруг бедер.
– Я посланец от великого князя Святослава, – сказал Улеб. – Еду к вашему пресветлому князю Куре с добрыми вестями и дарами. Дары везут вслед за мной. Проводите меня.
Все разом загалдели. Улеб понял, что русских тут ждут и крайне недовольны, что прибытие их проморгали.
– Слезай с коня, я тебя провожу к князю, – сказал суровый седой старик и взял коня Улеба под узцы. – Князь Куря давно ждет руссов.
Улеб почувствовал во всем этом что-то недоброе, но все-таки спрыгнул с седла. И тут же два здоровенных печенега набросились на него и скрутили ему руки. Седой старик выхватил из-за пояса грязную тряпку и завязал Улебу глаза. У него немного отошло от сердца. Значит, пока не будут убивать, а в самом деле поведут к князю.
Одним взмахом Улеба подняли на круп лошади и привязали ремнем к чьей-то спине. Лошадь быстро помчалась вперед, и голоса стали стихать. Запахло опять степью, вольным ветром. Улеб догадался, что его везут в самое отдаленное место становища. Ехали недолго, и опять он ощутил запах жилья и стал различать голоса кочевников. Лошадь вдруг остановилась, и его стащили с седла. Ему развязали глаза, и он увидел перед собою самого князя Курю.
Печенежский князь был плешив и толст. Реденькие клочья седин чуть обозначились только на подбородке. Бабье мятое лицо, воспаленные глаза и плоский багровый нос придавали его лицу злое и хищное выражение. Жирный, расплывшийся, в шелковом хазарском халате, с золотой серьгой в ухе, он сидел, поджав под себя ноги, у самого шатра на конском потнике. Перед ним на золотом блюде лежали куски вяленого мяса в слизистой серой пене. Сырая баранина в конском поту считалась у кочевников самым лакомым блюдом. Куря хватал с блюда кусочек такого мяса, обсасывал с него пену и клал его в рот. Щеки его отдувались. Он закрывал от удовольствия глаза и вытирал в это время жирные пальцы о засаленную полу халата. Потом ему рядом стоящий подавал золотой кубок, и он жадными глотками пил из него заквашенное кобылье молоко.
Как только Куря увидел Улеба, глаза его расширились и лицо приняло радостное, возбужденное выражение. Он хотел что-то сказать, но не смог, пытаясь скорее прожевать кусок мяса. Это ему не удавалось. Он гримасничал, морщился и давился, а все остальные его терпеливо ждали.
– Ага! – зашамкал он, проглотив кусок. – Наконец-то вы заявились, разбойники. Долго вы нас заставляли кочевать на берегу реки, вконец разорили. Пастбище истощилось, скот похудел. Нелегко за это вам придется расплачиваться.
Улеб снял с плеча кожаный мешок и поднес его Куре, сказав:
– От великого князя Святослава тебе подарок. И еще горячий братский привет.
Куря выхватил кошель, потряс им. Зашуршало, затенькало. Он засмеялся сладко, припал ухом к мешку и опять позвенел. Потом высыпал содержимое на ковер. Это были арабские диргемы, драгоценные каменья, жемчуг, янтарь, золотые ожерелья, миниатюрные камни, броши, кольца, халцедон. Все это играло, лучилось, сияло цветами радуги, и Куря затрясся от радости и испустил дикий крик. Он хватал то это, то другое, подносил к воспаленным глазам. Он наслаждался драгоценностями, как ребенок, получивший редкую игрушку. Взял золото в пригоршни и поднял над головою, что-то промычал в сторону шатра.
Раздвинув складки персидского ковра, на его мычание вышла молодая женщина в шелковых шароварах, в золотых ожерельях и приняла из рук князя пригоршни драгоценностей. Она прижала их к груди и юркнула в шатер.
На миг просветлевшее лицо князя опять стало жестким, надменным.
– Русский князь велел кланяться великому полководцу печенегов, – сказал Улеб, – и в знак кровной дружбы обещал еще много даров, как только прибудет в свою киевскую землю.
– В знак дружбы? – прошамкал Куря и захохотал злым смехом, обнажая в беззубом рту несколько гнилых зубов. – С каких это пор этот грабитель стал мне другом?! Не он ли разбил мою рать два года назад, настигнув нас внезапно в степи, после того как мы сами ушли от Киева? Увел женщин в рабство, скот отнял, воинов моих порубил и покалечил…
Лицо его налилось кровью. Он поднялся – тучный исполин, распахнул полы халата, надетого на волосатое голое тело, и показал на груди огромный шрам.
– И не эта ли рана, которую он нанес мне тогда, призывает к отмщению?
Улеб не ждал этого, невольно дрогнул. Но собрался с силами и сказал:
– Князь мой – воин, и, как к тому обязывали обстоятельства, он разил нападавшего на его землю врага. Но князь мой никогда не был обманщиком, он строго соблюдает уговор о мире с тобой и с твоими подданными и призывает тебя к тому же, то есть к миру и дружбе.