– Опрометчиво так поступать, моя царица. Не запамятовала небось, что главным воеводой речной рати назначен князь Иван Бельский?
– То сделала по твоему совету.
– Пусть так. Только не упрека ради я говорю. Думаю, а не снюхались ли Вельские и Воротынские? Если Воротынский переметнется, мы потеряем порубежный удел. Это – раз. Второе: его примеру вполне могут последовать князья Белевские и Одоевские.
– Погодим. Пошли и ты своих верных людей в речную рать. Особенно в Коломну. К главному воеводе. Ни одного его шага неверного не упусти.
На этом и порешили.
Знай обо всем этом князь Воротынский, тут же поспешил бы обратно в Москву, но он спокойно ехал в свой удел, обдумывая те меры, какие необходимы для защиты удела и рубежной земли русской, но, главное, горя нетерпением встретиться с сыном, загодя радуясь той встрече. Он пытался даже представить себе своего сына, княжича Михаила, в его воображении он рисовался крепкотелым, с пригожим лицом, как у княгини, и умным добрым взглядом – все, что прежде рассказывала княгиня об их первенце, он кратно преувеличивал, рисуя портрет сына.
Он не ошибся в своих ожиданиях. Княжич Михаил и впрямь предстал перед отцом не птенчиком, едва оперившимся, но – мужем. Сразу бросилось в глаза князю-отцу гибкое, тренированное тело не изнеженного баловня, а ратника. Взгляд острый, хотя и была смягчена эта острота слезами радости, застлавшими глаза юноши.
Поначалу Михаил, играя совсем взрослого воеводу, поклонился поясно отцу, но на малое время Хватило у него сил играть эту роль, не совладав с собой, он затем кинулся в объятья отца и прижался к его все еще могучей груди.
– Счастье-то какое Бог дал, – умиленно повторял князь-отец, прижимая к себе сына и похлопывая по тугой его спине. – Счастье-то какое!
Но нежность эта не могла быть долгой. Они – мужчины. Они – воеводы. Отец мягко отстранил сына, сказав:
– Ну, будет. Теперь, слава Богу, вместе.
Князь шагнул к Никифору Двужилу, который стоял в ожидании, когда на него обратит внимание государь его, поклонился низко, затем взволнованно заговорил:
– Я всегда верил в твою преданность моему дому, но то, что ты сделал для меня, я даже не могу оценить! – И он снова низко поклонился своему стремянному.
Настало время и Никифору степенить князя:
– Будет, воевода. Иль мы дети, в куклы играющие? Я поступал по чести. А коков твой сын в сече, сам поглядишь, тогда и скажешь свое окончательное слово.
– Знаю и без того – худу не научил. Но ты прав, не стоит уподобляться слезливым бабенкам, – голос его окреп, зазвучал командно: – Готовь дружину к встрече со мной. Славно она потрудилась без меня, хочу знатно ее наградить: каждому по новой кольчуге и по золотому рублю. А тебе, Никифор, и Сидору Шике – милость особая. Вдвое земли вам добавлю с селами и велю новые терема срубить. Каждому по чину. И вот еще что: младшего моего бери в обучение. Княгиня по слабости своей не пустила княжича Владимира к тебе, теперь наверстывать нужно упущенное.
– Постараюсь, князь. Завтра же начну.
Начать-то он – начал, а вот по-настоящему приобщить к ратному делу князя Владимира удалось Никифору Двужилу лишь через годы. События повернули в такое направление, о каком обычно говорят: «Не дай, Господи!»
Началось с того, что на одной из сторож, стоявших на засечной линии между Козельском и Воротынском, казаки-порубежники перехватили литовского вельможу, которого сопровождала внушительная охрана. До стычки дело не дошло лишь потому, что благородный гость сдержал своих телохранителей, а казакам сообщил:
– Мы с миром к князю Воротынскому посланы Сигизмундом.
Поверить казаки – поверили, но свою охрану учредили, хотя и негодовал вельможа. С великим шумом, таким образом, прибыл к князю Воротынскому польско-литовский посланец, хотя надлежало, по цели его визита, тайно появиться в княжеском дворце.
Шум литовцами был задуман с умыслом: князь вынужден будет учитывать факт огласки и скорее согласится на предложение, понимая, что в противном случае он все равно окажется под подозрением, а при умелой интриге в Кремле может быть обвинен в измене и даже казнен. Выбор у князя, таким образом, сужен до минимума.
Вельможа, представ пред князем Воротынским, заговорил, вовсе не заботясь о том, покинули ли палату приконвоировавшие его казаки.
– У меня, князь, письмо тебе от самого Сигизмунда, а меня твои люди конвоировали как преступника!
Князь Иван Воротынский, сразу поняв, какая угроза нависла над ним, ответил резко:
– Я присяжный одного повелителя – царя всея Руси, великого князя Ивана Васильевича. Если твоему королю что-либо нужно, пусть шлет к нему послов. Письмо своего короля вези обратно!
Посланец, уже протянувший было князю пакет, подержал его, подержал, надеясь, видимо, что князь передумает, затем вернул его на прежнее место – в дорожную суму-калиту – и с явным сокрушением молвил:
– Выходит, окольничий Лятцкий солгал, сказавши, будто имел с тобой, князь, уговор? Несдобровать, значит, окольничему. Ой, несдобровать! Мой король не жалует лжецов.
Опешил князь Иван от такого нахальства, не вдруг нашелся, что сказать в ответ, литовский же посланед продолжал:
– Не стоит удивляться, князь. Тебе же хорошо известно, что князь Симеон Вельский и окольничий Иван Лятцкий присягнули моему королю.
Вот это – новость! У князя Ивана перехватило дыхание от столь дерзкой провокации литовцев, так удачно выбравших время для мести за то, что в свое время воротился он в свое исконное отечество, покинув Казимира. И не один. Уговорил и других князей ветви Черниговской. Приказал гневно:
– Взашей гоните! За рубеж удела моего! За рубеж России!
Не то решение принял князь. Ой, не то! Оковать бы посланца сигизмундова и свезти в Москву, к великой княгине Елене, но в горячке не подумал о последствиях сделанного опрометчивого шага.
На худой конец самому бы скакать в Москву. Но и этого князь не сделал. Думал, конечно, об этом, но тут некстати татарская сакма прорвалась через засечную линию, опередив на пару дней весть лазутчика. Обратный путь сакмы верный человек из степняков передал, оттого ее не выпустили. Сам князь повел дружину, чтобы отсечь путь отхода грабителям.
Сакму, как стало привычно княжеской дружине, казакам и стрельцам сторож, побили, награбленное татарами вернули хозяевам. Даже с лихвой. Ни одного татарского коня, ни одной сабли, ни одного доспеха, ни одного пленного татарина не взял себе князь, все раздал смердам, чтобы поскорее те встали на ноги, и это возвышало его в глазах подданных.
Гордясь удачей, князь Иван забыл даже о литовском посланце, но тут прискакал к нему вестовой от князя Ивана Вельского, главного воеводы речной рати. Уведомлял он Воротынского, что в самое скорое время поедет поглядеть, все ли ладно в полках, что стоят в крепостях по Оке, непременно тогда наведается и в его вотчину, просил поэтому не отлучаться из дома надолго.
Доволен князь Воротынский, что вспомнили о нем, велел Двужилу еще раз проверить самолично, все ли в полном порядке у дружины, чтобы комар носа не подточил, если задумает главный воевода догляд учинить; послал своих подручных на все сторожи, чтобы и там не углядел изъяну какого главный воевода, если соберется проверить, как идет порубежная служба – ждал, короче говоря, князя Ивана Вельского, как главного воеводу, а вышло совсем не то, к чему князь готовился.
Иван Вельский приехал к Воротынскому во дворец один, лишь с малой охраной. После традиционных взаимных поклонов, после представления Вельскому княжичей Михаила и Владимира и приглашения быть гостем в его доме, Вельский ответил Воротынскому:
– Недосуг, князь. Поговорим, уединившись, и – я в обратный путь.
Не смог скрыть разочарования князь Воротынский. Особенно тем, что даже с княжичами не хочет побеседовать главный воевода. Спросил недовольно:
– Иль помешают сыновья мои беседе? Сын мой Михаил уже дружину водит, литовцев и татар знатно бивал. Владимиру тоже воеводская стезя самой судьбой предназначена, коль мы порубежные князья.
– Ну, что ж, хочешь сынов позвать – зови.
– Спасибо. Только не обессудь, князь Иван, не стану я с тобой речи вести, пока не отобедаем, медку пенного по чарке-другой не осушим. Уважь хозяйку. Она старалась, чтобы гость остался доволен.
– И верно, хозяйку обижать негоже, – согласился князь Иван Вельский. – Прости, князь, что не подумал об этом. Времени у меня действительно – кот наплакал.
В дальнейшем все пошло, как и положено идти, когда в хлебосольном доме уважаемый гость: столы ломились от всякой всячины, кубками с пенным медом и фряжским вином обносила трапезующих сама хозяйка, меняя на каждый выход наряды (один краше другого); хотя и не терпелось узнать Ивану Воротынскому, с каким умыслом пожаловал главный воевода князь Вельский, а самому Вельскому тоже нужно было спешить, ни тот, ни другой не торопили время, всецело отдавая дань традициям гостеприимства. Особенно с удовольствием Иван Вельский целовал хозяйку, принимая из ее рук очередной кубок.
Потехе, однако же, час, а делу – время. Поклонился Вельский хозяйке низким поклоном, перекрестился на образа, висевшие в красном углу под лампадой, и попросил князя Воротынского:
– Веди в свои покои.
Когда они остались вчетвером, Иван Вельский сразу же заговорил о том, ради чего приехал. Не стал ходить вокруг да около.
– Известно ли тебе, князь, что князь Юрий Иванович Дмитровский, дядя государев, оклеветан Андреем Шуйским, и хотя клевета сия доказана, все же заточен Еленою?
– Ведомо. Я тогда в Москве жил.
– Известно ли тебе, князь, о беззаконной связи Елены с Овчиной?
– Слух доходил. Только с трудом верится в это. Она же – царица, а не шлюха.
– Шлюха! К тому же – жестокосердная. Князя Андрея Ивановича Старицкого, младшего дядю царя, тоже намерена оковать.
– Не сокрушусь. По его милости я сколько лет в темнице цепями звякал!
– Князя Михаила Глинского, кто восстает против Елениной связи с Овчиной, тоже грозится оковать!