Вот так. Все предусмотрел. Молодой, да ранний.
Когда же князь Воротынский поглядел волчьи ямы, сделанные так умело, что не зная их, ни за что не распознаешь, подумал: «Если Никифор свой военный разум сыну передал, замены лучшей старику не сыскать».
Прежние сторожи, что от Поля стоят, тоже перестроены на манер новых. Вокруг – городня. С вежами по углам. Конюшни теплые и просторные, с запасом сена и овса. Дом для стрельцов и казаков ладно срублен, светел и просторен. Для сна – не нары, а каждому своя кровать по единому образцу. Никифор Двужил пояснил:
– Артель столяров сын собрал. А как они на новых все поделали, сюда я их перевел. Лишь на двух сторожах нары остались. Столяры сейчас там. К осени управятся. – И добавил: – Сын мой намеревался еще и на комнаты перегородить, только я отсоветовал. Оно, конечно, по комнатам если – уютней, только, если тревога какая, стучи в каждую дверь. Времени сколько уйдет. А когда все в одной, гаркни только, мертвый на ноги встанет.
– Молодцы, – похвалил князь Воротынский. – Обо всем подумали.
– Мы и службу малость подладили, – осмелев, признался Двужил. – Стоялым головам повелели сменять сторожи чаще, а станицы в Поле слать не от сторож, тем только дозорить у засек, а самим станичным головам. И чтоб смена шла в Поле. В указанных местах. Без разрыва теперь лазутится Поле.
– Не на одном бы месте станицы менять.
– Смекнули. Голова всякий раз место новое определяет. В засаду иначе можно угодить.
Куда как с добром. Теперь стоит только появиться туменам Девлет-Гирея или даже малого войска во главе с каким-нибудь мурзой, ему, князю, сразу станет известно и будет время подготовиться к встрече. Это – радовало. Превосходно, когда беспрерывно станет под оком лазутчиков все Поле. Всю весну и все лето. А вот частая смена на сторожах вызывала сомнение. Месяц, и то срок не велик, а тут – две недели. Ладно ли?
– Помнишь, князь, отписку о земле? Ты же согласился…
Верно, просил Двужил оделить землей всех стрельцов и казаков, отписанных к новым сторожам, поселив их кучно в городках или станицах крупных, чтоб поселение на две сторожи, а то и на три; просил и тем, кто и на прежних сторожах дозорил, подбавить землицы – поддержал тогда просьбы стремянного Воротынский, более того, распорядился, чтобы тем, кого главным смены на сторожах воеводы определят, четей по десять выделили бы добавочно; но разве то доброе дело стало помехой службе?
– Нет, князь. Смены расписаны полюдно. У каждой смены своя сторожа, обвыкать нужды нет, зато и землю служилые блюдут отменно, имея от нее сверх оклада царева знатный прибыток, и дозорят отменно. Я их предупредил: за нерадивость не то чтобы на четырехнедельную смену возверну, но и двухмесячную определю. Бдят отменно, чего Бога гневить. Ни одна сакма за то время, пока ты при царе состоял, не погуляла без наказания. Погибло в сечах всего два стрельца, ранены дюжина казаков и двоих в плен татары заарканили. Крымцев же побили знатно, полон тоже велик.
Ну, что ж, раз польза видна, выходит – разумно все. И добро, и строгость. Люди – есть люди. К ним с одним добром нельзя, на них и окорот необходим. Одни поймут и оценят доброту, у других корысть победит, а корысть – зараза смертельная, расползается быстро, подминая под себя даже честных и нестяжательных. Никифор, не ожидая ни одобрения, ни осуждения его действиям, продолжал:
– Одно дело тебе, князь, нужно бы сделать: царевым словом землю за служилыми закрепить, – и замолчал, опасаясь, как бы не вспыхнул князь, ибо он сам в уделе своем волен поступать, как ему сподручно, только время нынче неустойчивое, сегодня удел твой, а завтра – Бог весть что станется. А новая метла по-новому метет, барское жалование, выходит, надежней.
Князь Воротынский не одернул Никифора Двужила, он понял его, хотя и был уверен, что царь никак не может его, ближайшего слугу, опалить. В удел пожалован Одоев, стало быть, – до живота. Впрочем, чем черт не шутит, пока Бог спит. В наследственности оставлено лишь треть Воротынска. Ответил:
– Далеко вперед заглядываешь, соломку загодя стелешь, где, Бог даст, даже не придется падать. Но, может, ты и прав. Раз есть сомнение, при первой же встрече с государем попрошу у него жалованные грамоты. А тебе и сыну твоему боярство выговорю.
– Спасибо, конечно, но мне и без боярства за тобой, князь, лучше боярина живется. У сердца своего меня держишь. Надеюсь, и у сына моего сладится.
– Похоже, сладится.
Они подъезжали к очередной стороже, и разговор их поначалу смолк, а затем повернул в новое русло: ладно ли облюбовано место для крепостицы, не близко ли лес, откуда может неожиданно напасть враг – князь оценивал сделанное Никифором придирчиво, но, как и на прежних сторожах, все здесь было устроено без изъяна.
Что ж, осталось побывать на двух последних сторожах, переночевать в городке воеводском или на погосте у головы стоялого, где сподручней окажется, и – домой. К княгине-ладе, к дочке своей улыбчивой, начинающей уже лопотать, хотя и непонятно, но звонко.
Не знал он, что доброе его настроение улетучится, как пар, когда вернется он домой, где уже сутки ждет его вестовой из Серпухова от главного воеводы окской рати. Весть сама по себе радостная, но звонкой пощечиной прозвучит она для Воротынского. Вестовой из тысяцких не вручил никакой отписки князю Михаилу, а сказал всего несколько слов:
– Девлет-Гирей не пойдет нынче. Неразбериха у него между улусами.
Опередили, выходит, с вестью, хотя, казалось бы, он и на сей раз должен был бы первым узнать о новых планах крымского хана. Увы, что-то, значит, не додумано, не доработано. Но более всего обеспокоило князя Воротынского, что царь Иван Васильевич может посчитать ту весть, какую доставил гонец в Яхрому, специально подстроенной, чтобы не продолжать поездки на богомолье. Обвинит, таким образом, в тайном сговоре с противниками поездки, с противниками встречи с Вассианом. Уверенности в этом добавит и то возражение, какое он сделал монаху-затворнику. «Мало одного Челимбека, чтобы и впредь впросак не попадать. Хоть и надежен он, но один. А один в поле – не воин».
На следующий день позвал Никифора Двужила с сыном Космой и Николку Селезня совет держать. Двужил сразу предложил:
– Пошли, князь, меня. С купеческим караваном. Комар носа не подточит.
– Верю, – кивнул князь. – Исполнишь все ладно, только нельзя тебе. В сечах крымцы не раз с тобой меч к мечу сходились, а ну если кто узнает? Не гоже. Купца смышленого поискать бы. Тайное ему и поручить.
Урок не из легких, но определился все же подходящий по всем статьям купец из молодых, рискованных и в то же время рассудительно-мудрых. Возил он свой товар уже к Перекопу и даже в Кафу проникал. В одном неурядица – в Астрахани он торг ведет. Лишь к осени воротится.
– К осени, так к осени, – смирился Воротынский. – К тому времени товар ему приготовим да подарки Челимбеку: меха, серебро и золото.
Еще одна, можно сказать, дерзкая задумка родилась у князя Воротынского: сговориться с литовскими князьями-соседями, чтобы сообща стоять против крымцев, помогая друг другу силой, но, главное, делясь вестями без утайки. Здесь, правда, хитрить не было нужды и подкупать тоже, подготовил письма и разослал с ними верных дружинников. Вроде посольств княжеских. Он, конечно, понимал, что сверх своего берет, что сносится с иноземцами, это дело Посольского приказа и самого царя, но оправдывал себя тем, что не к королю же он шлет послов, а к таким же князьям, как и он сам. «Бог простит грехи невольные…»
И еще он считал, что царь не узнает о его самовольстве, ибо надежны и Никифор Двужил с сыном, и Николка Селезень, пускать же к этим тайным делам он больше никого не намеревался. Даже духовного наставника. Фрола же Фролова нет в усадьбе, и вернется ли он, вилами на воде писано. Лучше бы, конечно, не вернулся. Пусть понравится царю и останется в его гвардии. Сотником, допустим.
Увы, надеждам тем не суждено было сбыться. Царю действительно приглянулся расторопный, услужливый, понимающий с полуслова, а то и со взгляда стремянный князя Воротынского, он намеревался пожаловать ему дворянство, но так случилось, что сам же себе поперечил.
Беседа царя с Вассианом оказалась злым семенем на увлажненной и унавоженной почве, и хотя Иван Васильевич ехал на богомолье и, казалось бы, лишь забота о душе должна была обременять его, увы, после Яхромы он более думал о словах святого старца, чем об обете, данном Богу. Первое решение, которое уже в пути укрепилось в нем твердо, особенно после того, как скончался у него на руках измученный дорогой наследник престола, никому не доверять, а иметь догляд за каждым князем, за каждым боярином, за окольничими и дьяками. Всюду должен быть царев глаз. И первым, кого он позвал к себе по возвращению с богомолья для уединенной беседы, был царев тайный дьяк, в честности и добросовестности которого пока еще не сомневался. Спросил без обиняков:
– У каких князей нет твоих людей?
– Есть почти у всех. С Воротынскими пока не ладно. Кто из моих был там, так в Воротынске и остались, оттого князь Владимир под оком, а вот князь Михаил волен. Не успел еще в Одоеве своего заиметь.
– Как же так? Удел порубежный. Поторопись.
– Есть один на примете, да вот не знаю, как поступить. Сказывают, ты, государь, велел его занести в цареву книгу. Дворянина хочешь жаловать.
– Стремянного имеешь в виду?
– Его.
– Верен он князю, думаю. За нос станет тебя водить.
– Не станет. Он князю Овчине-Телепневу тайно служил. Через меня доносил. Тот ему дворянство обещал. И тысяцким назначить в Царев полк. А Фролка – человек алчный. Родную мать за титул и власть не пожалеет.
– Подготовь жалованную грамоту от меня лично. Покажи ее и определи, когда она вступит в силу.
– Благодарю, государь, за понимание. Теперь у меня, грешного раба твоего, гора с плеч.
– Ну, с Богом.
Так вот и оказался вновь у князя Воротынского в стремянных Фрол Фролов. Приехал в Одоев как раз к тому времени, когда начали ворочаться послы княжеские от князей литовских. Будто солнце весеннее в княжеский терем вплыло, так рад был Фрол встрече со своим князем и любезной княгиней. Но несмотря на бурную радость Фрола, Воротынский почувствовал, совершенно безотчетно, исходящую от него угрозу. И сам этому удивился. Фрол же, не ожидая вопросов, принялся взахлеб пояснять: