— Да, конечно, сегодня и испытаем вашу открытую акустику. Мне только в радость.
Мы еще долго говорили о музыке, о знаменитых музыкантах и певцах здешней и нашей реальностей. Я рассказала, где училась пению и музыке, что мои родители профессиональные оперные певцы, а я училась пению и работала в опере под фамилией бабушки, чтобы добиться всего самой, своими силами и голосом. О первой маленькой оперной роли, которую мне не довелось исполнить. О том, как трудно было получить ее в моем возрасте и без протекции. Говорить с мужчиной было легко.
Я давно успокоилась, когда нас пригласили на обед. Он прошел в столовой, как говорится, в приятной и дружественной атмосфере. Обсуждались блюда их кухни и нашей, которые я рекламировала. Граф оживился, смеялся и спорил. Я доказывала, что лягушечьи лапки и улитки вполне съедобны. Потом мы пошли смотреть конюшни и коней. Я восхищалась красотой породистых животных, всерьез жалела, что не умею ездить на них. Мне предложили пригласить учителя и обучать меня эти два месяца верховой езде. Я с радостью согласилась. День прошел неплохо и принес, в основном, одни положительные эмоции. Я традиционно приняла ванну вечером и легла спать, поскольку концерт мы отложили на завтра — слишком задержались на конюшне. Стала засыпать, стараясь думать о замечательно звучавшем рояле и не плакать опять почти всю ночь.
Глава 4
На следующий день граф Ромэр отловил меня возле конюшни сразу после завтрака. Жана в очередной раз нарядила меня с утра в темно-синее платье с серебристой отделкой. Мое декольте уже можно было показывать народу и забавно было ходить в таком виде — не топлесс на пляже, но близко, близко. Легкий палантин висел на локтях, и при звуке чужого голоса я быстро укуталась в него чуть ли не до носа. Не глядя на графа присела на автомате, с перепугу наверное, и отвернулась. Тошно было даже слышать… Простить его, что ли, с условием что больше не появится?
— Виктория, прошу вас, не бойтесь меня. Я не подойду к вам близко — обещаю. Если вам не трудно, я просил бы вас пройти в беседку в саду, нам необходимо поговорить. Я обещаю вам уйти по первому вашему требованию. — Голос звучал глухо и расстроено. Но уединяться с ним в беседке? Увольте. Так и сказала. Помолчав, он ответил:
— В таком случае, я могу предложить качели возле дома. Я постою рядом.
Молча кивнула и пошла искать качели. Они оказались обустроены на ветке огромного дерева сбоку от дома. Что-то изменилось вокруг, отвлекая мое внимание, и я вдруг поняла — бабочки! Между деревьями над самой травой порхали разноцветные маленькие бабочки. Они шлейфом тянулись друг за другом, и форма их стайки перетекала из круга в овал, потом в ленту. Это было необычно и красиво. У нас я такого не видела никогда. Рядом раздался печальный бархатный голос графа:
— Мотылек летник. Закончилась весна, и наступило лето с момента их вылета. Танцы будут продолжаться еще неделю или чуть больше — они не очень любят жару. У вас будет возможность любоваться ими несколько дней. Потом исчезнут мотыльки и появятся стрекозы. До середины лета они главные — все внимание их танцам. Можно смотреть бесконечно долго. Они порхают над цветущими кустами василиска. Синие цветы и серебряные стрекозы, светящиеся в темноте. После стрекоз наступает время светлячков — они царят до осени вместе с цикадами. Одни мерцают, другие поют… Он слегка запнулся, а потом прозвучало неожиданное: — Я очарован вашим пением, Виктория. Я не спал всю эту ночь, и…многое понял о вас… и о себе. Я страшно виноват перед вами. Готов на коленях умолять вас о прощении. Понимаю, что не достоин его и не собираюсь озвучивать, даже если получу. Я просто хочу, чтобы вы перестали бояться меня. Разрешили бывать здесь и видеться с вами.
Я усмехнулась. Ну, надо же. Подняла голову, глядя на высоко поднявшиеся к небу ветки старого дерева:
— Слушайте, а что, собственно, изменилось после вашего разговора с отцом возле моей постели? Я стала блондинкой? Или уже не отвратительна, не грязна и осквернена? Что изменилось?! Я и сама чувствую себя такой. Стойте, где стоите и зат… молчите. Я с радостью прощу вас, граф, при одном условии — я никогда больше вас не увижу. Даже объявлю о прощении при свидетелях, только исчезните навсегда из моей жизни. Вы омерзительны мне и гадки. Развратный, жестокий, наглый, самовлюбленный, хамоватый тип. Вы прощены, граф! Теперь прошу вас уйти.
— Мне не нужно ваше прощение такой ценой, я не приму его. Послушайте, посмотрите на меня…
— Очаровать своей внешностью у вас не получится. Я знаю, что вы красивы, видела мельком. И у вас очень красивый отец. Для меня не это главное в мужчине. Да, собственно — о чем я? Мне трудно посмотреть на вас. Так уж есть — я не могу смотреть в глаза тем, кто оскорбил меня, обидел, причинил боль. Просто не могу заставить себя поднять глаза. Мы все решили, надеюсь? Вы обещали уйти, если я попрошу. Я прошу — уйдите, наконец.
— Я уже ухожу. Но я не принимаю вашего прощения. Я буду ждать, когда вы сделаете это не формально. Вы же совсем не знаете меня, я готов каленым железом прижечь свой поганый язык! Мне не свойственны такие высказывания в адрес женщин, просто у нас с отцом…
— Надо же, а я вот удостоилась! — Прервала его я, меня подташнивало. — И не забуду ваших слов никогда, как бы ни хотела. Идите уже, достаточно. Прошу вас.
Почти бежала к дому, а в голове крутилось — как же он достал! Прощение озвучу сегодня же перед Грэгором и слугами, да хоть перед лошадьми в конюшне. Пусть делает с ним, что хочет. Но вторую щеку подставлять не буду, нет уж. Придурок самоуверенный, смотреть еще на тебя.
Навстречу мне быстро шел Грэгор.
— Что с вами, Виктория? Что случилось?
— Ничего особенного. Мы поговорили с вашим сыном. Я прощаю его. А он, надеюсь, больше не надоедает мне своим присутствием. Все ко всеобщему удовольствию и радости. Все хорошо, Грэгор, просто отлично. У вашего сына все хорошо. В общество будет допущен, задол… замучается общаться. А я надеюсь, что дождусь стрекоз и — домой. Надоело мне у вас, простите уж меня за честность. Домой хочу, к маме с папой. Начну новую жизнь. Никому не буду ничего доказывать, верну себе гордую фамилию своих предков. Черкасская я, княжна. В родстве мы были когда-то с великокняжеским родом Рюриковичей. Да, что еще? Найду Алексея и предложу ему себя. Нравится он мне, чего уж, теперь можно. Для мужа себя не сберегла, как хотела, так хоть попробую как это — когда мужчина нежен и осторожен, заботится о твоем удовольствии. Алеша такой, он …
— Прекратите, Виктория. У вас нервный срыв. Идите к себе, я пришлю Жану. Я не слышал ничего, а вы не говорили. Идите, девочка, не рвите мне душу.
Влетела в свою комнату и закрыла дверь на засов. Ни Жану, ни Снежану — ну вас всех! Достали. Полежала минуту на кровати — не могу, горит все внутри. Распахнула дверь, чуть не ударив служанку, извинилась сквозь зубы и полетела по лестнице к роялю. Упала на табурет, подняла крышку. Вот сейчас как раз настроение для «Полонеза». Опять играла, закрыв глаза. Слез не было, пришло понимание того, что я вела себя глупо. Не нужно так болезненно реагировать на все здесь происходящее, это же все не настоящее. Пройдет немного времени и я буду дома. Постараюсь забыть все, как страшный сон. Сейчас я уже просто наслаждалась музыкой, прекратив глупый «дамский нервический приступ». Все будет нормально, все еще у меня будет хорошо. Я чувствовала даже какую-то легкость от того что, как мне казалось, приняла для себя правильную модель поведения на оставшееся время пребывания здесь.
Глава 5
Бегущие чередой дни были похожи, как капли воды. Завтрак, тренировка в манеже, обед, тренировка, отдых с книгой, ужин, игра на рояле. На концертах почти не было слушателей и зрителей — мне не надоедали. А я просто играла, что на ум придет, даже «Собачий вальс». Граф Грэгор тоже не надоедал — днем мы встречались мельком и также обязательно — за ужином. По этому поводу у них тут принято было в очередной раз переодеваться и Жана одевала меня в вечерние платья с корсетами и без, с голыми плечами и откровенным декольте… Это были красивые, в моем понимании почти бальные платья — атлас, шелк, кружева… Я нравилась себе в них, понимала, что они здесь к месту, хотя и не всегда удобны из-за корсета. Днем на тренировках тренер гонял меня, как сидорову козу, что повлекло за собой существенные мои успехи в верховой езде. Сынок, видимо, общался в свое удовольствие и к папе не наезжал. Жана была приветлива, но такой открытости и доверия, как в первые дни, между нами не было. Иногда, проходя на конюшню, для чего приходилось довольно долго идти по парку, я любовалась танцами мотыльков. В библиотеке взяла книги о чудесах этого мира. Много чего здесь я посмотрела бы с удовольствием. И попробовала. И примерила. Но это все у них — у нас тоже есть много интересного, что мне предстоит увидеть и чему порадоваться.
Для тренировок мне выделили смирную кобылку с гривой, заплетенной в косички. Темно-серая, сухощавая, стройная — она очень понравилась мне, и я носила ей хлеб, который подавали на стол на завтрак и обед. Брюк я не выпросила, поэтому тренироваться приходилось в амазонке со шлейфом, сидя в дамском седле боком. Я никогда раньше не садилась на лошадь, поэтому переучиваться не пришлось, боком так боком, тем более что дамское седло было устроено соответственно — с высокой полукруглой лукой, как гнездо. Мои прабабушки явно были хорошими наездницами, и возможно ли такое, что умение закрепилось как-то на генетическом уровне, но у меня все получалось с ходу. Или все это от того бесшабашного настроения, которое так и не проходило. Мне скоро разрешили выезжать в поля. Сначала с тренером — невысоким серьезным мужчиной средних лет, потом и одной. Далеко я не рисковала отъезжать, кружила вокруг поместья, пробиралась между деревьями сада. Даже добралась до поля с неизвестной травой, оказалось что посеянной на корм лошадкам. Сама в неудобном платье я не могла влезть в седло. Меня подсаживал тренер или конюх, а уж там я отрывалась по полной. В одну из поездок решила проехать по дороге, ведущей куда-то из поместья. Эта дорога выглядела надежно — мягкая грунтовка без ям и сухой пыли и мы с моей подружкой несколько увлеклись, отъехав недопустимо далеко от дома. За что и поплатились.