К тому же было непонятно еще одно загадочное обстоятельство. Оказывается, шапочное знакомство со старославянским языком, которое имело место еще в пединституте, как-то вдруг переросло у него в более весомое.
Во всяком случае, он прекрасно понимал речь мужика, невзирая на огромное количество устаревших слов, которыми тот сыпал. С чего бы вдруг в нем пробудились эдакие познания?
Поэтому он, сдержавшись и окончательно решив подыграть в меру сил артистам, сказал ровным, миролюбивым тоном ползающему в ногах мужику:
— Ну все, хватит. Сядь и угомонись. Считай, что я тебя простил.
Заткнулся тот сразу, будто ему с размаху кляп в рот засунули. Сел на пол, выпучил на Константина недоверчиво глаза и в таком положении застыл как статуя.
Новоиспеченный князь тем временем осторожненько приложился к ковшу.
Содержимое, надо признаться, пришлось ему по душе и по вкусу. Впрочем, злоупотреблять данным зельем не стоило, поскольку предстояло разобраться, что же, в конце концов, с ним приключилось.
Он уж хотел было аккуратненько порасспросить эту бородатую рожу, но тут в избу вошел приземистый дядька лет сорока пяти, одетый во что-то до жути старинное, но нарядное, и тоже с окладистой бородой, в которую он надежно запрятал и свой нос картошкой, и узенькие, как у какого-нибудь китайца, глазки.
Более того, чтобы еще надежнее скрыть свою внешность, сей мужик отрастил необыкновенно мохнатые кустистые брови. Борода его поднималась до самих глаз, а брови свешивались книзу. Таким образом маскировка обеспечивалась полностью.
Увидев вошедшего, обладатель рожи номер раз вышел из состояния ступора и довольно-таки резво отполз к лавке у противоположной стены, испуганно глядя то на него, то на Константина.
— Стременной твой горланил уж больно громко, вот я и зашел глянуть, не случилось ли чего, — пояснил цель своего прихода нарядный мужик и поинтересовался: — Али не угодил чем тебе Епифашка, князь?
Непонятно почему, но вошедший Константину сразу не понравился. Какой-то он был уж очень лживый, даже на вид. Именно поэтому Костя не стал вдаваться в подробности, а только хмуро заметил:
— Да неуклюжий он слегка, а так ничего.
Нарядный мужик, которого Костя успел мысленно окрестить жуликом, оценил ситуацию почти мгновенно. Лицо его побагровело, и он, грозно повернувшись к перепуганному стременному, замахнулся на того плеткой.
— Собака поганая, смерд подлый, — прошипел он сквозь зубы и с размаху перетянул его вдоль спины, потом ухватил за бороду и рявкнул: — Так-то ты князю нашему служишь! — Повернувшись к Константину, он льстиво и как-то уговаривающе добавил: — Дозволь, князюшко, я ему сам наказание учиню, дабы впредь руки крепко твое добро держали?
Молчавший дотоле стременной вдруг пронзительно завопил:
— Смилуйся, боярин! Каюсь, промашка вышла! Искуплю верной службой!
— Оставь его, — буркнул Костя. — Сам накажу.
— Только ты уж его, — боярин нехотя выпустил бороду из рук, — не калечь. Стременной он смышленый, а то, что рука у него дрогнула, так это от страху. Известно, ты поутру вельми неласков, а длань у тебя тяжелая, вот он и… — Тут он еще раз посмотрел на мокрые благоухающие штаны Кости и поморщился. — Ишь как воняет. А ну, живо порты сухие князю неси! — Уточнив: — Тока не красные, они в терему у княж Ингваря занадобятся. Да исподнее не забудь! — крикнул он вслед Епифашке, пулей метнувшемуся к выходу. Затем, дождавшись, когда тот убежал, подошел вплотную и шепнул вполголоса: — Может, прикажешь мне речь вести с князем Ингварем? Боюсь я, вспылить ты можешь по младости, коли он норов свой выкажет, а нам без согласия его самого, да и братьев его возвращаться к князю Глебу никак не можно.
Константин медленно махнул рукой, постепенно вживаясь в роль князя, непонятно, правда, какого.
— После решу.
— Ну гляди сам, — с еле заметной угрозой в голосе буркнул боярин. — Только опосля чтоб не каялся. Князь Глеб в первую голову с тебя, с брательника спросит, коль не справимся.
— А с тебя? — задал Костя вопрос, которым не столько пытался парировать эту явную угрозу, сколько хотел выжать еще чуток информации, так необходимой теперь.
— И с меня тоже, — покладисто согласился тот. — Только я хоть и набольший из твоих бояр, да все не князь. Посему и спрос первый не с боярина Онуфрия, а с князя Константина будет. — И он заторопился к выходу, явно довольный тем, как лихо он его, Костю, уделал, что тот аж вздрогнул.
Но он ошибался. Причина была вовсе не в испуге перед гневом неведомого князя Глеба, а в том, что этот якобы боярин назвал его настоящее имя.
«Прокол», — усмехнулся Костя, с иронией глядя в спину бородачу, который, перед тем как выйти и уже открыв скрипучую дверь, деловито добавил:
— Надо бы поспешить, княже. Солнышко вон уж вовсю гуляет, мы и так припозднились.
Вялый кивок был ему ответом, мол, успеем, и Константин вновь принялся размышлять.
Значит, все-таки действительно розыгрыш, поскольку князей с такими именами он на Руси практически не помнил, за исключением разве что великого владимирского князя Константина, старшего сына Всеволода Большое Гнездо, но с таким титулом пребывать в таком убожестве, пусть в качестве временного пристанища…
Но, с другой стороны, если это розыгрыш, то кому и зачем он понадобился? Это ж сколько денег надо вбухать, чтобы создать такие мастерские декорации, к которым не придерешься — до того правдоподобны?!
Будь он не Орешкиным, а новым русским и имей в друзьях точно таких же, еще можно было бы как-то понять — резвимся как умеем, денег не считаем, и все это исключительно для того, чтобы после посмеяться над доверчивым приятелем.
Но он-то простой учитель истории и таковых друзей никогда не имел. Следовательно, эта постановка должна иметь цель о-го-го, сулящую огромную или — как минимум — очень большую прибыль.
А какой с него, Орешкина, можно поиметь навар? Да никакого. Как с козла молока, а то и еще меньше.
Словом, с логикой не получалось. Буксовала она при этой версии.
Оставалось самое простое — сидеть тихо, делая вид, что он всему верит, а самому потихоньку набирать информацию и… подмечать новые проколы артистов.
Дожидался рожи, то есть стременного Епифана, Константин недолго. Тот подскочил через пару минут с целым ворохом одежды в руках. Глаза его радостно сияли, а с пухлых губ не сходила счастливая улыбка.
С места в карьер он принялся помогать своему князю переодеваться, влюбленно поглядывая на него.
При этом стременной не уставал тарахтеть, не умолкая ни на секунду, и Костя, аккуратно задавая наводящие вопросы, выжал из него практически всю информацию, которой тот располагал.
Оказывается, князь Глеб Владимирович, старший на Рязанской земле, послал его, то бишь своего родного брата Константина, звать своих двоюродных братьев Игоревичей — Ингваря, Юрия и Олега, на большой сбор, дабы мирно уладить спорные имущественные вопросы, которых уже накопилось выше крыши.
Стременной процитировал еще кучу имен, причем тоже из числа якобы братьев Константина, но всех упомнить было просто невозможно, тем более что к остальным князьям Глеб отрядил других гонцов.
Всего же братьев, как родных, так и двоюродных, насчитывалось у Константина на Рязанщине свыше десятка.
«Ужас какой-то, — подумалось Константину. — На одну несчастную область, говоря современным языком, аж десять, если не пятнадцать губернаторов, и у каждого свой аппарат, то есть советники всевозможные, бояре, дружина, куча слуг и так далее. Плюс к этому у самих бояр тоже штаты немалые».
«Будет о чем потолковать с ребятами в сентябре», — мысленно обрадовался он и тут же нахмурился, услыхав, как стременной назвал его по отчеству.
Если б Всеволодовичем, тогда все ясно — очередной ляп, ибо дело происходит в Рязанском княжестве. Прозвучи его подлинное, то есть Николаевич, тоже понятно, что прокол, а вот Владимирович не вписывалось никуда.
Он принялся лихорадочно припоминать, но ничего не получалось, словно память странным образом заклинило. В голове всплыл всего один Константин из рязанских, которого по приказу старшего брата Ивана Калиты подло умертвили в темнице, но тот вроде бы не подчинялся никаким Глебам и сам был главным князем на Рязани, а тут…
«Или это потом он стал главным, а пока слишком молод, — осенило его, но сразу усмехнулся, иронизируя над собой. — Какой еще князь?! Глупости все это».
Орешкин снисходительно поглядел на актера, довольно-таки неплохо игравшего роль стременного, во всяком случае достаточно убедительно, но затем вновь призадумался.
«А если все это на самом деле? Тогда-то как?» — но тут же отогнал от себя страшную мысль, которая тем не менее вернулась уже спустя минуту.
Виной тому было… его собственное тело. Точнее, полное отсутствие оного.
Нет, он не превратился в сгусток энергии или некую бесплотную субстанцию. Отнюдь нет.
Однако его личной плоти, которая по праву единственного законного собственника принадлежала Косте вот уже тридцать восемь лет, начиная с самого первого мига появления на свет божий, не существовало.
Это был железный факт, спорить о котором было просто невозможно, ибо наглядные доказательства тому начинались с самого верха и заканчивались на мизинце левой ноги, который, между прочим, был давно сломан и неудачно сросся.
Но это у него самого.
Здесь же это был мизинец как мизинец, ничем не отличающийся от своего близнеца на правой ноге.
И так куда ни глянь. Два длинных шрама на левом боку, большая родинка на правом плече — все это ему было в новинку. Зато рубец, оставшийся после удаления аппендикса, отсутствовал напрочь.
Да и с остальным не все в порядке. Руки намного мощнее и длиннее, ноги тоже покрепче, хотя и не толстые, рост прибавился сантиметров эдак на десять.
В последнем тоже невозможно было ошибиться, поскольку расстояние от пола до глаз оказалось непривычно далеким.
О новом лице судить было трудно, и Константин решил отложить этот вопрос до появления зеркала или хотя бы какой ни на есть лохани с водой.