Епископ хмыкнул, подозрительно буравя стоящего перед ним молодого князя недоверчивым взглядом, но тут его, по всей видимости, вновь пронзил острый приступ боли, и он, поморщившись, согласно махнул рукой.
— Ан быть по сему. Но перед этим пусть молитву прочтет громогласно и крестное знамение на себя положит.
— Так она без креста и вовсе лечить не берется. А что до молитвы касаемо, так она их и до лечения читает, и во время оного, и еще после, — обрадовался Константин.
За это он и впрямь был спокоен.
Накануне, сразу по прибытии монашка, как только стало известно, что Арсений требует к себе Доброгневу, Константин вызвал старенького священника из храма Богородицы, стоящего на главной и единственной площади Ожска, и попросил его помолиться вместе с собой об успехе поездки, при этом непрерывно читая «Отче наш», только очень громко и отчетливо, дабы молитва непременно дошла до бога.
Весьма удивленный необычностью просьбы и в то же время до крайности ею польщенный, священник отец Герасим старательно и со всем усердием в течение целого часа бубнил «Отче наш», а по ту сторону двери, ведущей в небольшую моленную, стояла Доброгнева, старательно запоминая слова.
Когда она закашлялась, давая этим понять, что все выучила, князь немедленно остановил отца Герасима, заявив, что он бы и всю ночь простоял на коленях, склонившись до земли пред иконами, да не позволяет больная нога.
— И еще исповедаться сей дщери надлежит, — заметил епископ, на что Константин согласно закивал.
— Я тебя, отче, здесь обожду.
— Так я все уже сказал, княже, — недоуменно приподнял брови епископ.
— Задумка есть у меня одна, — нашелся Константин. — Хочу посоветоваться да благословение получить.
Поразмыслив и придя к выводу, что ничего худого в том нет — ведь не будет же князь просить у епископа благословения в богопротивном деле, — отец Арсений утвердительно кивнул, заметив благосклонно:
— Ин ладно.
Настроение у епископа и впрямь было приподнятое, невзирая на боли в спине. Не ожидал он такого смирения от буйного князя, коему, будь его, Арсения, воля, он бы не доверил в управление самого что ни на есть захудалого селища.
Может, и впрямь стоит вести себя с ним помягче, дабы поддержать на первых порах, не то, упаси бог, вновь на старые грехи потянет.
Еще лучше почувствовал он себя после лечебного сеанса у ведьмачки.
Несколько смущало лишь то обстоятельство, что пришлось разоблачаться перед девкой, но результат того стоил, ибо после приложенных тряпиц с какими-то припарками боль прошла уже к середине лечения, уступив место состоянию блаженства.
Через час епископ вышел к князю, значительно подобрев. На всегда хмуром, строгом лице робким солнышком из-за поредевших туч уже проглядывала улыбка.
— Смиренна дева сия, токмо из глаз черти сыплются, аки горох мелкий. Одначе, — счел он необходимым сохранить объективность, — боль мою оная отроковица утишила мигом, да и молитву чла бойко — не каждый мирянин на таковское сподобится. Может, и впрямь навет на нее возвели люди недобрые, — заметил он, милостиво подавая Доброгневе руку для поцелуя и осеняя крестом ее покорно склоненную голову.
Отпустив ее, он обратился к князю:
— Так что у тебя там за думка такая? — Арсений осторожно уселся на высокий резной стул-трон, в глубине души опасаясь, что боль вернется, но все прошло благополучно и он благосклонно воззрился на Константина.
Тот глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и наконец приступил к изложению своей идеи:
— Ведаю я, отче, что ходит по земле рязанской великое множество сирых да убогих людишек, милостыню прося Христа ради. Есть и увечные, в боях за Русь то ли руки лишившиеся, то ли вовсе покалеченные, то ли слепые с самого рождения.
— То все в руце божией. Стало быть, испытание им такое послано свыше, — вставил епископ.
— Мыслится мне, что испытание сие господь не токмо им уготовил, но и нам всем, дабы пробудить милосердие к страждущим, — деликатно поправил Константин.
Арсений одобрительно кивнул, и теперь в его пытливом взгляде, устремленном на князя, явственно можно было увидеть определенную долю уважения с легкой примесью удивления — как-то очень уж резко изменил свое поведение этот русобородый здоровяк.
Даже слишком резко.
Аж странно.
— Вот я и порешил испросить твое благословение, отче, на дело сие и, помолясь, основать первый странноприимный дом. Там они и жить, и спать, и кормиться будут. Работу же по соразмерности, чтоб полегче, им всегда можно подыскать, дабы не мыслили они себя дармоедами.
— Славное дело, — кивнул одобрительно епископ.
— А еще, отче, хочется мне школы учинить для детишек, дабы простой люд сызмальства был обучен и письму, и чтению, и счету. Но в первую голову Закону божьему, чтоб попы в церкви не по памяти молитвы чли, через пятое на десятое, а ведали и Библию, и прочие письмена святых отцов. Но тут мне без твоей подмоги, владыка, не обойтись.
Епископ нахмурился, досадливо посчитав, что, пожалуй, он поторопился с выводом, что князь встал на путь истинный.
Известное дело, гривны кончились, вот он и норовит под предлогом богоугодного дела запустить руку в церковную казну. Конечно, там позванивает изрядно, но ведь серебро копится не для княжеских забав.
Хотя поумнел князь, тут спору нет, а может, кто из бояр надоумил. С вывертом зашел, не став просить сразу, а начав со странноприимного дома. Теперь-то понятно, к чему он вел речь.
Однако впрямую отказывать все равно не годилось, да и изобличать ни к чему. Пусть считает себя самым хитрым — так-то оно куда проще.
— И рад бы выделить гривенок на столь благое дело, да уж больно ныне прихожане мало жертвуют, — сокрушенно развел руками Арсений. — Зрю оскудение великое в вере христианской у людишек. Я сам домишко свой во граде Рязани токмо благодаря подмоге изрядной братца твоего старшего князя Глеба подновил малость, а уж внове выстроить — гривен изыскать не смог.
— Да мне ни единой куны не надо, — прервал жалобы епископа Константин и не понял, отчего столь удивленно воззрился на него духовный владыка.
— То есть как не надобно? — недоверчиво переспросил тот. — А-а… в чем же просьбишка твоя?
— С людишками подсобить, — пояснил Константин. — Монахи-то, я думаю, и грамоту ведают, и счет умеют вести. Мне бы хоть по одному на пяток или десяток деревень. Как раз бы хватило. Ну а на село проще — там тебе только указать священникам, вот и все[37].
— Однако ни единого монастыря в моей епархии нет. Где ж я тебе, сыне, столь великое множество монахов ученых изыщу?
— А если митрополиту отписать, дабы он по десятку-другому грамотеев со всех епископов вытребовал?
— И вся просьба? — уточнил он.
— Да нет, скорее половина.
«Значит, я все-таки прав, — с досадой подумал епископ. — А вот теперь пойдет просьба о гривнах. Хотя постой-ка, — спохватился он, — князь ведь уже отказался от них. Тогда что еще ему нужно от церкви?»
Он вновь нахмурился, с подозрением глядя на Константина.
— Что же еще?
— Сам ведаешь, владыка, земель у меня немного, да и деревень тоже, а у меня обо всей рязанской земле душа болит. Потому надо, чтоб такое учинил мой брат князь Глеб. Ну а глядя на него и меня, и остальные не захотят ударить в грязь лицом, тоже приступят к строительству.
— Та-ак, — протянул епископ. — А я-то для чего тебе потребен?
— Ко мне он может и не прислушаться. Не отец ведь я ему, а брат, к тому же младший, — смущенно пожал плечами Орешкин. — Зато если с этим к нему подойдешь ты, да еще заметишь, что князь Константин уже дал свое согласие, то… — И вопросительно уставился на владыку.
Тот некоторое время настороженно взирал на своего собеседника, пристально вглядываясь в него, затем на всякий случай уточнил:
— И все?
— Вот теперь все, — простодушно улыбнулся Константин.
«Получается, сызнова у меня промашка, — подумал епископ. — Чист помыслами сей бугай. Даже чудно. Неужто господь в одночасье его просветил?»
Правда, он сразу же припомнил кое-что и, предположив, что князь лишь заговаривает ему зубы, чтобы заставить его забыть про спорную Алешню, тут же заикнулся о ней:
— А про деревеньку-то, коя Житобуду неправедно передана, яко мы с тобой решим?
— Каюсь, отче, великий грех на мне, — склонил голову Константин. — И все мед хмельной повинен. Но вину свою в ближайшие пять дней исправлю непременно, вот только с Купавой дозволь погодить, владыка Арсений. — И Константин умоляюще уставился на седого епископа. — Ведаешь ли, как тяжко с грехами расставаться, да еще разом — и мед не пить, и дела богоугодные править.
— Это оправданием быть не должно, — немедленно посуровел епископ. — Сумел нагрешить, сумей и покаяться.
— Да я о другом, — поправился Константин, чувствуя, что лобовая атака не удалась и надо действовать похитрее. — Порешил я посуровее себе наказание учинить, дабы соблазн сплошь и рядом близ меня был, а я чтоб на него не поддался и искус сей диавольский давил в себе еженощно и ежечасно.
— Вон как, — изумленно воззрился на князя епископ и сразу же вспомнил себя, только на десяток-другой лет моложе, сделав уверенный вывод, что такого соблазна он бы одолеть не смог.
Нет, если кратковременно, то да, но хватило бы его от силы на два-три дня, а дальше… И он осторожно поинтересовался:
— А хватит ли духа, княже Константине, желания сии бесовские превозмочь?
— Вот уже три месяца выдерживаю, — развеял, хоть и не до конца, опасения своего собеседника Орешкин. — Вроде как епитимия, только я сам ее на себя наложил.
«Никак и впрямь за ум взялся», — мелькнула мысль в голове Арсения, и он решил согласиться, поставив условие:
— Быть по сему, княже, но токмо ежели проведаю я, что обет свой ты порушил, тогда уж снисхождения не жди.
— Благодарствую, отче. — И Константин радостно склонился для поцелуя к сухой, почти невесомой старческой ладони, затем помог старцу подняться со стула и проводил до двери, которую уже распахнул с другой стороны князь Глеб, осеняя себя крестом и почтительно склоняясь перед Арсением.