На выходе епископ, что-то вспомнив, остановился и обернулся к Константину.
— Чуть не забыл по стариковской немощи. Ты уж там повели княжича свово языческим именем более не кликать. Ну куда это годится — Святослав какой-то. Ни в одних святцах нет. Коли нарекли при крещении Евстафием, стало быть, так и величать надлежит.
Этого, к своему стыду, Константин даже не знал. Оправдывало его в собственных глазах лишь то простое обстоятельство, что знаком он с мальчишкой был, по сути, всего лишь пару месяцев. К тому же и супруга его, несравненная Фекла, называла сына лишь по крестильному христианскому имени и никак иначе.
Конечно, имя Святослав звучало несравненно красивее, нежели Евстафий — полумонашеское, отдававшее даже на слух запахом ладана и церковной плесени, но не спорить же с епископом из-за такой ерунды, и Константин, не возражая, утвердительно кивнул в ответ, твердо решил, что уж тут поступит наоборот.
На том и закончилось первое свидание властей светской и духовной.
— А ты молодцом, — заявил князь Глеб, крепко обнимая брата и широко, хотя и несколько театрально улыбаясь, показывая, как он рад долгожданной встрече. — Я, признаться, спужался, — продолжил он. — Признаться, опаска была, что не выдюжишь козла старого, терпежу не хватит речи его молельные выслушивать, ан нет, ошибся. Ну да что ж мы тут яко два ангела неприкаянных?..
Он весело подмигнул и широким жестом гостеприимного хозяина пригласил Константина за стол, который уже спустя каких-то десять минут расторопные слуги сервировали от и до.
Перед тем как приступить к трапезе, Глеб, торжественно указав на иконостас, патетически воскликнул:
— Поклянемся же на иконах, брат, пред лицом господа бога нашего, что не покривим душой друг перед другом и поведаем одну токмо правду — всю до самой капельки!
Константину утаивать было нечего, и он спокойно выполнил просьбу, после чего Глеб уселся под иконы, предложив брату местечко напротив, но занялся не едой, а расспросами о результатах недавней поездки.
Пока тот рассказывал, туманная ухмылка продолжала блуждать по лицу Глеба, и виделось в ней что-то зловещее, хотя, может, то были лишь блики от колеблющегося огня массивных восковых свечей.
Их беседа была, пожалуй, даже более продолжительной, чем с епископом, если не считать времени, которое заняла Доброгнева, однако по ходу ее у Константина создалось такое впечатление, что разговор ведется обо всем и ни о чем.
Сплошные намеки, недомолвки или, напротив, уточнение подробностей о делах, про которые он, в отличие от князя Глеба, понятия не имел.
К тому же изъяснялся его старший братец, в совершенстве владеющий эзоповым языком, все время как-то иносказательно.
Но в то же время чувствовалось, что за обычными вроде бы словами подразумевается нечто такое, о чем нельзя говорить открыто даже наедине.
Хотя вполне вероятно, что последнее Константину просто показалось — уж больно зловещей была обстановка в горнице, а тусклый колеблющийся свет шести-семи свечей придавал некий мрачноватый оттенок всему ее тяжелому убранству.
К тому же совсем недавно отсюда вышел епископ, и душный, сладковатый запах ладана продолжал витать в этом сумраке, перебивая легкую горечь сосновой смолы, слегка выступавшей со стен, сложенных из светлых свежеошкуренных бревен.
Мебель же и вовсе напоминала внутреннее убранство дома Собакевича, так ярко описанного Гоголем. Такие же тяжелые лавки вдоль стен, огромный необъятный стол без малейшей резьбы и соответствующая им пузатая грубая лампада, тускло освещающая унылый иконостас в красном углу.
Причем Константину показалось, что, невзирая на столь близкое родство, человека, сидящего рядом, отделяет от него не только массивный стол, а нечто несоизмеримо большее в своих масштабах, преодолеть которое и ему, и Глебу навряд ли удастся.
Была лишь легкая надежда на то, что ощущение это субъективное и вызвано усталостью от недавней исповеди и откровенной беседы с епископом, в которой Константин выложился как мог, дабы расположить к себе этого старого, измученного многочисленными болячками человека.
Слушал Глеб своего брата очень внимательно, лишь изредка задавая наводящие вопросы, причем очень четко сформулированные и не позволяющие никоим образом увильнуть от точного ответа.
Словом, если бы Константин хотел что-то скрыть, ему пришлось бы нелегко.
— Стало быть, они все обещались приехать под Исады? — переспросил он и, услышав утвердительный ответ, захохотал, широко раскрыв рот.
Пламя свечей вновь заколыхалось, и Константину на мгновение показалось, что зубы собеседника окрашены в ярко-алый, кровавый цвет.
Не понимая до конца собственных опасений, он осторожно переспросил у Глеба:
— Как мыслишь, брате, удастся ли нам все задуманное?
Улыбка медленно, рваным чулком сползла с Глебова лица, и он, испытующе впиваясь в собеседника узкими глазами, на дне которых затаилась настороженность, уклончиво ответил:
— Отчего же нет, брате. Я так мыслю, что, коль доселе все по нашей задумке двигалось, стало быть, и далее так же будет. Или ты усомнился в чем-то? Мое слово верное — все обещанное ты обретешь сполна. Я скупиться не приучен.
Константин не стал переспрашивать, что именно ему обещано.
Или сделать это, сославшись на то, что после хорошего удара головой у него не все ладно с памятью?
Но пока он колебался, Глеб истолковал это молчание по-своему и, по-кошачьи скользнув вдоль края стола, крепко стиснул брата в объятиях, жарко шепнув в ухо:
— Верь мне, брате. Мы с тобой ныне одной цепкой перехлестнуты. Гони пустые сомнения прочь из души. Ни мне без тебя, ни тебе без меня с этим делом не управиться, а вместях так все решим, чтоб уж раз и навсегда.
— Это верно, — кивнул Константин, наконец-то высвободившись из его крепких медвежьих объятий и невольно морщась от боли, нечаянно задев больным бедром угол стола. — Надо порешить. Только чтоб без обид было, чтоб все довольны остались.
Однако его последняя попытка вызвать Глеба на конкретность также не увенчалась успехом. Он только криво усмехнулся, заметив:
— Все довольны останутся, уж это верно. Однако и нам пора на покой. Ты как, — он весело подмигнул, — с этой лекаркой спать нынче сбираешься или с другой какой?
— Куда мне, — спокойным тоном ответил Константин, не подав виду, что его покоробил этот вопрос. — Я нынче как монах безгрешный. Пока нога не заживет, у меня одна радость — на солнышке греться.
Глеб слегка помрачнел, но, наверное, просто из чувства приличия, и почти тут же беспечно махнул рукой:
— Ништо, брате. Не дозволяй душе в печали пребывать. Ненадолго этот передых тебе. Думаю, чрез две седмицы лишь след малый и останется на память об этом случае, а уж на Перунов день и вовсе о ране своей забудешь и на нашу встречу под Исады вновь впереди всей своей удалой дружины прискачешь. — И, желая как-то приободрить своего брата, добавил: — А чтобы владыке Арсению не скучно было, я ему вместо твоих девок еретика подсуну. Глядишь, он и отвлечется.
— А что за еретик? — машинально спросил Константин.
Оказывается, жил-был в одной деревеньке, принадлежащей Глебу, некий смерд Стрекач, никогда особо не интересовавшийся религией.
Зато примерно недели две назад он вдруг в одночасье преобразился — стал задавать всем странные вопросы, а после первого же посещения часовенки, имевшейся в деревне, и вовсе принялся учить тамошних крестьян, как правильно читать молитвы, произнося их совершенно не так, как приезжий священник.
Да что молитвы, когда он даже крестился не так, как все, а щепотью.
Себя же он называл почему-то отцом Николаем.
После такого неслыханного богохульства с помощью тиуна и пары дюжих мужиков его повязали и, прослышав, что князь Глеб вместе с епископом Арсением выехали в Ольгов, подались сюда.
— А повидать его можно? — поинтересовался Константин, ибо получалось, что…
— А вот завтра на суде церковном и узришь эту рожу богопротивную.
— Нет, ты не понял. Сегодня повидать, перед судом.
Глеб недоуменно пожал плечами.
— Так в безумии он, брате. О чем говорить-то с таким? — Но, желая угодить в такой мелочи брату, тут же пошел на уступку: — Ну коли зачесалось, то быть по сему. Сейчас его мигом приволокут.
Впоследствии Константин и сам затруднялся с ответом, что же именно вызвало у него желание увидеться с этим человеком.
То ли это было смутное чувство невольной вины перед тем, из кого сделали своего рода щит, дабы отвести нападки церковников на Доброгневу и Купаву, то ли желание под благовидным предлогом поскорее расстаться с братом, общение с которым изрядно его тяготило.
Но скорее всего, сработало подсознание — тот самый невидимый компьютер, который мгновенно анализирует обстановку и тут же подсказывает человеку, чего именно и от кого ожидать в ближайшем будущем.
Зачастую владельцы этих компьютеров слишком мало к ним прислушиваются. Константин же, напротив, не избегал его советов. Правда, внимал он ему, как правило, лишь в тех случаях, когда это не требовало больших усилий, умственных или физических.
Вот и сейчас он уступил своему желанию побеседовать с еретиком только из-за того, что особых трудов предстоящий разговор не требовал.
Однако уже спустя пять минут после начала общения он понял, что тут — особый случай, и, умоляюще глядя на Глеба, попросил его выйти, пояснив, что один на один этот смерд скажет ему намного больше.
Едва тот удалился, как Константин, повернувшись к мрачному мужику, изрядно побитому, с многочисленными ссадинами и кровоподтеками, одетому в простые холщовые штаны и сплошь заляпанную кровью рубаху, переспросил:
— Так как надлежит правильно складывать персты?
— Во всех книгах указано, что крестное знамение надо творить тремя перстами, то есть щепотью. — И мужик, поморщившись от боли в избитом теле, поднял вверх руку, показывая, как именно надо креститься.
— Стало быть, епископ и все прочие не знают такого простого правила, а ты знаешь? — не унимался Константин.