Епифан еле заметно усмехнулся в бороду и, решив развить успех, тонко, как ему показалось, намекнул:
— А может, питья какого-нибудь хочется?
— Это можно, — не выдержал вмиг оживший Вячеслав, но после очередного тычка снова затих.
— А есть ли? — лениво поинтересовался Константин.
— Есть, хошь и малость, — сразу оговорился Епифан и, отстегнувши от пояса здоровую, литра на полтора-два плетеную баклажку, протянул ее князю. — Добрый медок, ты не сумлевайся, княже. — И суетливо начал извиняться: — Оно, конечно, тебе на один глоток, да ведь припасы у этой девки в возке, и бочонок заветный тоже с ней — как возьмешь без твоего повеления, а ты, эвон, молчишь да молчишь.
— Так баклажка твоя что, пустая? — не понял Константин.
— Господь с тобой, княже, — даже обиделся слегка Епифан. — Полным полнехонька, тока пить тут нечего. Тебе бы водонос[39] или, на худой конец, братину[40], да где ж их взять-то. — Он сокрушенно развел руками.
Вячеслав, вожделенно глядя на увесистую баклажку, не выдержал и, восторженно присвистнув, уважительно глядя на Епифана, заявил:
— Да, старый воин — мудрый воин.
Искренняя похвала подтопила ледок, лежавший на сердце у стременного, и он, признательно взглянув на Славку, смущенно забормотал:
— Ну ты тут пей, княже, а я вперед поскачу. Подсоблю, может, в чем лекарке твоей да пригляжу, чтоб она возок свой навстречу тебе не повернула.
— Спасибо, Епифан, — улыбнулся признательно Константин и заметил: — А что мала твоя фляжка — так оно самое то. Братину теперь я, пожалуй, и сам не одолел бы. Лишнее это.
— Вот это ты верно сказываешь, княже, — широко заулыбался Епифан, показывая здоровые желтые зубы из-под густой бороды, и предупредил: — Ну я, стало быть, наперед поехал.
— Да, и присмотри, чтоб все в порядке было, — добавил Константин, на что Епифан, оборачиваясь уже на ходу, откликнулся успокоительно:
— Будь в надеже, княже. Все сполню.
С трудом вытащив пробку, Константин с некоторой опаской понюхал содержимое баклаги и, придя к выводу, что столь приятный аромат от какой-нибудь гадости исходить не будет, собрался передать фляжку своему вознице, поскольку сам пить, памятуя о предупреждении Доброгневы, вовсе не собирался, но тут Вячеслав, полуобернувшись, потребовал:
— Ну чего ты там телишься-то?! Давай быстрее, князек дорогой, а то душа истомилась! — и нетерпеливо протянул руку.
Константин отвел баклажку в сторону, вздохнул и после небольшой паузы, окончательно решившись на неприятное объяснение, которое неминуемо должно было последовать, спокойно заметил:
— Скажи как положено, Слава, тогда дам.
— Не понял, — удивленно повернулся к нему Вячеслав и даже выпустил из руки вожжи. — Как это — как положено?
— Ну, скажем… — задумчиво протянул Константин. — Дозволь испить, княже.
— А морду вареньем тебе не намазать? — ехидно осведомился Славка. — Ты чего, белены объелся? Кончай дурковать.
Константин нахмурился, но иного способа воспитания на данный момент просто не видел:
— Перед тобой целый князь сидит, а ты с ним, как с собственным брательником — дай хлебнуть, и все тут. Опять-таки в разговоры мои то и дело влезаешь, не спросив разрешения. Ты ж весь мой авторитет губишь на корню.
— А-а, — разочарованно протянул Славка, убрав руку. — Вон ты о чем. Ну, во-первых, сейчас рядом никого нет и стесняться не вижу смысла…
Это было правдой.
Они настолько отстали от дружинников, что те уже исчезли в лесу, норовя побыстрей укрыться от палящего солнца в густой дубраве, а княжеский возок лошади, почуяв, что спешить некуда и никто не подхлестывает, тащили еле-еле, давно перейдя на спокойный, неторопливый шаг.
— А во-вторых, если уж тебе так покомандовать захотелось, то ради бога. Флаг тебе в руки и барабан на шею. — Он хмыкнул и хмуро сплюнул, попав на круп бедной коняги, которая, решив, что это сел очередной овод, тут же торопливо размазала на себе Славкину слюну пышным хвостом.
Нагнувшись, Вячеслав подхватил вожжи и со злости хлестнул им лошадей, отчего они мигом прибавили ходу.
— Ничего-то ты не понял, — вздохнул Константин.
От резкого рывка его повалило прямо на полсть, и часть содержимого баклажки выплеснулась на белую рубаху, распространяя вокруг приятный медово-хмельной аромат и расползаясь на белом полотне некрасивым желтым пятном.
— Ну вот, еще и медом меня залил, — добавил он укоризненно.
Вячеслав гневно повернулся, некоторое время молча смотрел на спокойное лицо Константина, после чего, не выдержав, в бешенстве остановил лошадей и, спрыгнув с возка, бухнулся перед князем на колени, склонив голову до земли.
— Прости, княже, раба своего верного! — заголосил он дурашливо. — Только покидает он тебя совсем, ибо служить он рад, а вот прислуживаться ему тошно. Прощевай, князюшка! Как-нибудь и без тебя проживу!
Затем он резко вскочил и направился назад, держа путь по свежей колее.
— Стой! — крикнул ему вслед Константин, но тот, обернувшись, гордо выкрикнул:
— Я — вольный стрелок! Запомни, дядя князь: вольный! — и устремился дальше по проселочной дороге.
— Стой! — еще раз попытался остановить его Константин, но, видя, что результата не будет, морщась от резких движений, кое-как перевалился через край возка и бросился вдогонку.
Однако едва он прошел с десяток метров, как раненая нога непослушно подвернулась и Орешкин со стоном грянулся о землю.
«Хорошо еще, что в траву угодил», — подумал при этом, но боль в ноге была настолько резкой — видать, при падении он вновь потревожил рану, — что Косте уже больше ничего хорошего на ум не приходило.
Он осторожно повернулся на другой бок, выждав несколько секунд, оперся на руки, пытаясь встать и изначально настраиваясь на сильную боль, но поднялся на удивление легко, осторожно и бережно придерживаемый сильными руками Вячеслава.
— За меня, за меня держись. Ничего, сейчас дойдем, — обеспокоенно вглядываясь в искаженное от боли лицо Кости, бормотал тот.
Они медленно добрели до возка. Вячеслав, бормоча на ходу, что, мол, ни на минуту оставить одного нельзя, обязательно найдет приключений на свою княжескую задницу, помог улечься поудобнее на застилавшие дно звериные шкуры и, помявшись немного, нерешительно буркнул:
— Ну все вроде. Тогда я пойду, пожалуй?
— А отвезти как же? Или так и оставишь одного? Я ведь и до вожжей не дотянусь! — возмутился Константин.
— Тьфу ты! — сплюнул Славка. — Прямо дите малое, честное слово! — И полез на козлы.
Едва он тронул лошадей с места — до леса оставалось всего ничего, — как Константин удивленно охнул.
— Ну чего еще? — буркнул Слава, не оборачиваясь. — Потерпи малость. Сейчас в тенек заедем.
Едва возок въехал в спасительную тень первых молоденьких дубков, как он вновь остановил лошадей и, хмурясь, обернулся. Ему было слегка не по себе за нелепую вспышку ярости, произошедшую по целому ряду причин.
Свою роль здесь сыграло многое — и скверное самочувствие, и палящее солнце, и настороженное, ревнивое отношение к нему приближенных Константина, граничащее с открытой неприязнью, да и сам новоиспеченный князь, вздумавший учить хорошим манерам.
«Поневоле взбесишься, когда все сразу навалится», — пытался он найти себе хоть какое-то оправдание, но отчетливо понимал, что обидел Костю напрасно, и от этого еще больше мучился, не зная, как теперь вести себя с ним, поскольку извиниться гордость не позволяла, а держаться как ни в чем не бывало тоже нельзя.
Надо было объясниться, и он твердо вознамерился это сделать, но вместо этого оторопело уставился на смущенно улыбавшегося Константина, на баклажку в его руке и на очередное мокрое пятно, медленно расползавшееся по княжеским штанам.
— Вот, — виновато показал Костя, хотя и так все было видно. — Недоглядели мы с тобой, когда я садился, а она, оказывается, уже вылилась, и мы, в смысле, я прямо на эту лужу и… Допей, а? — Он протянул баклажку Вячеславу. — А то я чувствую, что и остальное все на себя вылью. Видать, не судьба мне из нее…
Он замялся, не зная, что еще сказать, но в этот момент Славка захохотал во все горло, облегченно чувствуя, что не надо ничего говорить, объясняться с этим замечательным парнем, которого судьба запихнула в княжескую шкуру, но все равно оставила при нем доброе сердце и отходчивый нрав.
Он смеялся, почти физически чувствуя, как спадает нервное напряжение, как потихоньку сползает окутывающая его тугая пелена озлобленности, а вместе с ним веселился и Константин.
От их дружного хохота лошади слегка всхрапнули, прислушиваясь, недоуменно переглянулись и, очевидно решив, что это новый вид окрика и ни к чему дожидаться кнута, разом тронулись с места.
В результате Славка, никак не ожидавший такого коварства со стороны бессловесных тварей, резко подался назад, упал на князя и невольно выбил у того из рук фляжку, остатки содержимого которой не замедлили вылиться Константину на рубаху.
Хохот тут же перерос в истерический, и лишь спустя несколько минут, уже немного успокоившись, Славка взял из рук князя баклажку и, дурачась, взболтал ее, блаженно прислушиваясь к раздающимся звукам.
— А тут осталось еще. Где-то со стакан будет, — со знанием дела заметил он и вновь протянул ее Константину. — Давай на мировую, чтоб проехали и забыли.
Константин, усмехнувшись, слегка приложился губами к горлышку, сделав вид, что пьет, после чего вернул обратно. Славка поднес уже баклажку ко рту, но, что-то вспомнив, лукаво улыбаясь, склонил перед ним голову, торжественным голосом произнеся:
— Благодарствую, княже, что не дал слуге своему помереть от жажды. — И, жестом остановив Константина, порывающегося что-то пояснить, заявил: — Все правильно, княже, — особо подчеркнул он последнее слово и приложился наконец к посудине. Допив все, что в ней осталось, он вернул ее Константину и повторил: — Все правильно. А я дурак. — И, уже перебираясь к вожжам и устраиваясь поудобнее на месте возницы, добавил: — В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Коль такие времена, то нечего и дергаться из-за разной ерунды.