Возглавить науку Константин допустил обычного смерда Михаила, который в одной из летописей назван почему-то Минеем с ссылкой, что ему от роду было менее пятнадцати лет.
Такая неправдоподобная молодость в первую очередь говорит о некомпетентности автора летописи, который навряд ли в своей жизни хоть раз воочию видел этого самого Минея, а потому вызывают недоверие и другие факты, приведенные в ней.
Например, то, что именно Минею, причем только ему одному, что также невозможно, принадлежат все открытия в области вооружения, включая принципиально новые образцы невиданного доселе огнестрельного оружия.
Разумеется, на самом деле он только возглавлял своего рода отряд молодых изобретателей, имен которых в летописях не приводится. По всей вероятности, у одного из тех самородков и имелся сын Миней, который, будучи очень талантливым мальчиком, с юных лет помогал отцу в его работе.
Не исключено также, что он являлся сыном не кого иного, как легендарного Михаила, известному нам по Владимиро-Пименовской летописи, после смерти которого и возглавил дальнейшую работу.
Впрочем, чрезмерно преувеличивать его заслуги, пожалуй, тоже не совсем верно. Нет сомнений, что, не будь этого Михаила, а после него и Минея, так кто-то другой все равно пришел бы к тем же самым выводам и открытиям, разве лишь с небольшой задержкой на несколько лет.
Просто весь ход событий подталкивал тех же русских князей к практическому использованию, например, давным-давно изобретенного в Китае пороха, но уже и в военных целях, а не только для начинки фейерверков.
А вот прозорливая проницательность Константина, умевшего при подборе людей не обращать внимания на их происхождение, безоглядно доверять им в тех новшествах, что они внедряли в жизнь, несомненно заслуживает искреннее уважение, восторг и самую высокую оценку даже спустя много веков.
Тут он, если так можно выразиться, причем без малейшего преувеличения, настоящий гений.
Глава 16Семь раз отмерь
Без веры жить достойно невозможно.
Душа не делится на зло или добро,
На медь, на золото и серебро.
Она едина. Но она тревожна.
— Что-то ты даже заглянуть не соизволил. Пришлось даже гонца за тобой посылать, — упрекнул Константин священника, когда тот появился в дверях, сопровождаемый Епифаном.
— Я слово молвить хочу, — нерешительно помявшись, наконец выдавил Николай.
— Говори. Я слушаю, — ободряюще улыбнулся Константин.
— При всех хочу. Вели Михаила позвать с Вячеславом. — Голос его был тих, но настойчив.
— Вот как? — Удивление нарастало, тем более что Костя совершенно не понимал, зачем именно Николай хочет собрать всех вместе.
«Наверное, надумал что-то, — решил он. — Не зря же весь вечер и всю ночь молчал да слушал. Наконец-то прорвало. Если бы еще узнать, в какую сторону, совсем хорошо было бы».
Он коротко кивнул Епифану, утверждая просьбу, и расторопный стременной спустя минут десять уже явился, сопровождая Миньку и Славку, после чего, отвесив поклон и убедившись, что дополнительно никаких ценных указаний не будет, тихо прикрыл за собой дверь, предварительно предупредив:
— Ежели что, я тут поблизости буду. В случае, коль надобность какая, мигом появлюсь, только глас подай.
Заинтригованные загадочным вызовом — вроде бы пару часов назад успели обо всем и поговорить и договориться, — и оттого непривычно молчаливые, оба приглашенных уселись рядышком на лавку, и Николай, перекрестившись, приступил, как умел, к изложению того, что наболело у него на душе.
Он говорил о новой, неведомой пока опасности для всей планеты и ее жителей, которую, сами того не желая, могут вызвать наращиванием вооружений, но главное, их совершенствованием и вводом принципиально нового, путешественники во времени, о том, что надо бы вместо этого заниматься совсем другим, противоположным — мирным, гуманным, то есть воспитанием человеческой души.
Заодно не преминул напомнить и о том, что те силы, которые организовали эксперимент, вполне вероятно, ждут от них именно этого. То есть вначале всем четверым надлежит самим сдать экзамен на гуманизм, а уж потом…
Например, Константин. Коли он наделен княжеской властью, то отчего бы первым делом не применить ее на богоугодные дела. Про странноприимный дом он уже слышал, но его одного мало, поскольку тут работать и работать, например, заняться законодательством и отменить смертную казнь…
Его не перебивали, слушая очень внимательно, но отец Николай чувствовал, что это была тишина непонимания.
Хуже того — неприятия.
К тому же он и сам для себя до конца толком еще не сформулировал, чего именно хочет, самому себе не ответил ни на один поставленный вопрос, отчего речь его была невнятной, язык путался, мысли свивались в невообразимый клубок, из которого выдергивать их приходилось вслепую.
Наконец отец Николай, окончательно запутавшись, затих. Константин первым прервал молчание, наступившее после окончания речи священника:
— Ну основную мысль я, в общем и целом, уловил. Могу заверить, что принцип «не убий» вас никто нарушать не заставит.
— Только меня? — уточнил Николай.
— Увы, — развел руками Константин, но потом спохватился: — Хотя вон еще и Миню тоже. А уж нам с Вячеславом придется, причем неоднократно. Что до отмены смертной казни, то сразу замечу, что не собираюсь этого делать ни сейчас, ни впредь, ибо из ума еще не выжил, как князь Владимир Красное Солнышко или наши будущие президенты, так что и тут извини.
— Ну с президентами все понятно, — кивнул Славка. — А что, этот князь тоже ее отменял? Странно. А ведь с виду приличный человек, — удивился он.
— Было дело, — кивнул Константин. — Крышу на старости лет снесло равноапостольному, вот он и перестал разбойников казнить, а те и рады стараться. — И, усмехнувшись, осведомившись у Николая: — Кстати, ты, случаем, не помнишь, кто ему сделал замечание, чтобы он наконец взялся за ум?
Тот потупился и нехотя произнес:
— Духовенство.
— Во-о-от, — удовлетворенно протянул Константин. — А что они ему сказали?
Николай вздохнул, но послушно процитировал:
— Если ты не казнишь злых, значит, сам свершаешь зло по отношению к добрым, поскольку из-за твоего нерадения умножаются злые на пакость добрым. Так что погуби злых, чтобы добрые жили в мире. — Но сразу же пояснил: — Это было давно, а ныне можно было бы и…
— Если уж это выглядит как несусветная дурь даже в конце двадцатого века, — резко перебил его Константин, — то сейчас тем более, отче. — И мягко, но в то же время властно остановив движением руки протестующий против последнего слова порыв Николая, пояснил: — Именно отче, поскольку я тебя мыслю поставить не только министром просвещения, но и главой всей Рязанской епархии. Начнешь, как и водится, со священника. Надеюсь, епископ Арсений возражать не станет и сан на тебя возложит.
— Правильно говорить, в сан рукоположит, — машинально поправил ошалевший от неожиданного начала ответной речи Николай.
«Не поняли, — мелькнуло в его голове. — Они же ничего не поняли. Да и я виноват, путаник окаянный. Надо же не так объяснять. А может, еще раз попробовать? Или все равно не поймут?»
— Пусть будет так, — продолжил тем временем Константин. — Далее примешь монашеский сан.
— Схиму, — вновь не удержался от поправки Николай.
— Ну ладно, пусть схиму, — согласился Константин. — А там, учитывая, что наш рязанский духовный глава дышит на ладан, и сам станешь епископом, после чего займешься всем что душе угодно, но в первую очередь самым что ни на есть мирным делом, то есть народным просвещением. Будешь организовывать учебу ожских детей, чтоб они владели не только грамотой, но и прочими азами. Кстати, — повернулся он к Славке с Минькой, — вам и самим малость подучиться не помешает. Письму, например. Опять же цифры освоить, об арабских на время забыв.
— А сейчас какие — латинские, что ли? — удивился Минька.
— Сейчас славянские, буквенные, — улыбаясь, как несмышленыш, у пояснил Константин. — Так что ты с твоими чертежами гранат влетел бы как кур в ощип. А хочешь подробнее, подойди к Зворыке, и он тебе объяснит все от и до.
— Скажешь, что, мол, глуп и туп, но очень хочешь научиться, — добавил очень серьезным тоном Славка. — В конце слезу младенческую прольешь. Разве он откажет такому смышленому ребенку?
— Я серьезно с вами, — насупился Минька.
— А я нет, по-твоему? — вполне естественно удивился и даже возмутился Славка.
— Стоп, — остановил Константин начавшуюся было перепалку. — Отвлеклись. Так мы до утра не закончим. Кстати, если уж мы затронули эту тему с цифирью и алфавитом, то дабы вы в будущем не попали впросак, ну хотя бы на том же рынке при покупке чего-нибудь, внесу ясность насчет современных денег. Значит, так… — Он на секунду задумался, заставляя послушную память выплеснуть на поверхность все данные по этому вопросу, после чего продолжил: — Самая главная и крупная единица сейчас — это гривна.
— Ишь ты, как у хохлов, — хмыкнул Славка.
— Во-первых, ни хохлов, ни белорусов еще нет, — уточнил Константин. — Во-вторых, украинской гривне двадцатого века тягаться с нынешней так же бессмысленно, как клопу вызывать на бой слона. Сейчас за пару гривен можно запросто купить коня.
— А за одну? — подал голос Минька.
— Если добавить десяток резан, то кобылу. Сразу поясняю, — уточнил Константин, опережая новый вопрос, — резана — самая мелкая единица. В гривне их полсотни. Впрочем… — Он нерешительно замялся, опасаясь, что память может его подвести, но все-таки продолжил: — Это вообще не монета, а обрезки гривны, потому ее так и назвали — резана.
— А я уж было подумал, что это в честь нашей Рязани, — разочарованно присвистнул Славка.