— Увы, — развел руками Константин. — Ничем порадовать не могу.
— А помимо гривны и этих резан более ничего нет? — осведомился Николай.
— Есть еще ногаты. Их в гривне двадцать штук.
— Пятачок, выходит, по-нашему, — тут же прокомментировал Славка.
— И есть еще куна, — продолжал Константин, не обращая внимания на реплику. — Их в гривне чуть больше — двадцать пять штук.
— А на одну ногату или, скажем, на куну можно что-нибудь купить? — поинтересовался Минька.
— Как сторгуешься, — пожал плечами Константин. — Тут все от года зависит. Урожайный он выдался или голодный, от местности, да и от тебя самого — экономика здесь тоже рыночная.
— О господи, — простонал Славка, — от чего бежали, туда и попали.
— Есть и официальный ценник, — утешил его Константин. — Правда, применяется он только на суде при наложении штрафа. Например, за кражу или убийство теленка виновник должен был уплатить пять резан или две ногаты. Штраф за барана составляет одну ногату.
— Увесистые денежки, — уважительно покрутил головой Славка.
— А из чего они сделаны? — не унимался Минька.
— Так ты что, до сих пор ни разу в руках их не держал? — удивился «лектор».
— Это где же бедному смерду столь крупную деньгу узреть? Да еще мальчишке, — ехидно прищурился Славка.
— Ах да, — спохватился Константин и заверил: — Это поправимо. Увидите еще и ты, и он. И даже не одну.
— Надеюсь, — проворчал Славка.
— А иноземные деньги ходят ли Руси? — вмешался в разговор Николай.
— Сколько угодно, — утвердительно кивнул Константин. — Тут тебе и арабские динары с дирхемами, и итальянские гроши, и норвежские марки, и византийские денарии, да и прочих хватает. В целом, если брать по большому счету, то наших денег в процентном отношении к их общему количеству наберется не очень-то и много. Но о деньгах, пожалуй, на сегодня достаточно. Перейдем к другим мерам — длине, весу, объему и так далее. При измерении длины все основано на пяди. Это расстояние между концами вытянутого большого и указательного пальцев руки.
— Так ведь у каждого оно разное, — опешил Минька. — И как мне в таком случае чертежи рисовать с размерами?
— Думай, — отрезал Константин. — На то тебе и голова дадена. Неужто не сообразишь?
— Да без проблем, — философски пожал плечами Минька. — Однако все равно неудобно.
— Согласен, — кивнул князь-учитель и предложил: — Вот этим тебе и надо заняться как-нибудь на досуге. Проблема не горящая, хотя на первый взгляд простейшая, но с кондачка тут ничего не решить.
— А по-моему, все элементарно, — не согласился Минька. — Придумал новые четкие эталоны, разослал повсюду образцы и повелел своим княжеским указом, чтобы впредь пользовались при покупках и продажах только ими. Вот и все. Чего тут мудрить-то?
— И получится, что в Ожске и окрестностях знают метрическую систему, а на остальной части Рязанского княжества, которое раз в десять больше моей территории, по-прежнему будут пользоваться прежней, — хмыкнул Константин. — И что тогда выйдет, Миня?
— Неправильно выйдет, — вздохнул он.
— Хуже, — поправил Константин. — Ты мне весь торг загубишь эдакими новшествами. Купцы вообще откажутся приезжать, и останусь я без гривен. А князю без гривен все равно что дружиннику без меча — никак нельзя.
— Жаль, но придется отложить, — сделал вывод Минька.
— Это, кстати, к вопросу о том, чтобы немедля принять решительные меры, как ты тут накануне передо мной распинался, — напомнил Константин. — Если уж, как сам видишь, даже самые что ни на есть мирные торговые вопросы с кондачка не решаются, то что говорить о еще более серьезных, где на кону власть.
Юный изобретатель стыдливо потупился.
— Погорячился я, — проворчал он сконфуженно.
— А горячиться нельзя. Если по-крупному, то вполне хватит всего одной ошибки, чтобы запороть все остальное. Впрочем, сейчас речь не об этом, и вообще мы изрядно отвлеклись, — решительно отодвинул Константин в сторону политику и возвращаясь к прежней теме. — Итак, пока ориентируемся на то, что уже имеется. Про пядь я уже вам рассказал. Добавлю только, что это была малая, а есть еще и большая, когда используется расстояние между концами вытянутого большого и среднего пальца. Или мизинца.
— Так какого все-таки пальца? — не понял Славка.
— А ты растопырь ладонь и попробуй замерить, — предложил Константин. — На самом деле разницы практически нет.
— Ну да, — недоверчиво хмыкнул Славка и тут же ударился в практику замеров на собственных руках. Уже через пару минут, убедившись в чужой правоте, он сконфуженно засопел и мрачно заявил: — А все равно это неправильно. Надо либо одним, либо другим, а так анархия какая-то.
— Не спорю, — тактично согласился Константин. — Но с такими продолжительными комментариями мы не закончим и до завтрашнего вечера.
Славка тут же зажал себе обеими руками рот и клятвенно пообещал:
— Все-все. Молчу как рыба об лед.
Константин с подозрением покосился на него и продолжил:
— Что касается последней пяди, то она равна малой плюс два или три сустава указательного пальца.
— Так два или три? — недоуменно переспросил Минька, обета молчания, в отличие от Славки, не дававший.
— Когда как, — пожал плечами Константин. — Как с продавцом договоришься.
— А если их в сантиметры перевести, чтоб попроще было? — не унимался Минька.
— Малая пядь составляла примерно девятнадцать сантиметров, — покорно удовлетворил Минькино любопытство Константин. — Большая потянет где-то на двадцать два или двадцать три, а пядь с кувырком колеблется от двадцати семи до тридцати трех. От них отталкивались остальные меры длины. Например, локоть был равен двум пядям, а четыре локтя — это уже сажень. Они тоже разные. Есть простая. В ней где-то сто семьдесят пять — сто семьдесят шесть сантиметров. А еще есть маховая. В той больше двух метров.
— А можно про все остальное завтра? — попросил Славка. — Ей-богу, в голове не укладывается. Все забуду.
— И правильно сделаешь, — проворчал Минька. — Тут не запоминать, а менять все надо. — Но, спохватившись и виновато посмотрев на Орешкина, добавил: — Потом.
— Об этом мы уже говорили, — согласно кивнул Константин. — Потом непременно поменяем и упорядочим, равно как и алфавит, цифирь и прочее. А отец Николай тебе поможет. Я полагаю, что эти дела тебе, отче, придутся по душе, ибо ни с новым оружием, ни с убийствами они никак не связаны.
— Это — нет. А ваше занятие?
— Ты предлагаешь никому не касаться ничего нового? — прищурился Константин. — С одной стороны, я тебя понимаю. Наворотим дел, а потом в кусты, в смысле назад в свой век. Тем более что ничего уже, скорее всего, исправить будет нельзя, ибо навряд ли нам дадут вторую попытку.
— Вот-вот, — вздохнул отец Николай. — Выходит, это единственная. Вот потому я и предлагаю не касаться ничего из того, что связано с новым оружием. Ну сами посудите — это же явно неверный путь, который приведет все человечество к гибели даже раньше, чем оно само пришло бы к ней. Может статься, уже в восемнадцатом веке все кончится ядерной катастрофой, а то и чем похуже.
— Куда уж хуже, — хмыкнул Константин, но перебивать не стал, решив дать ему выговориться до конца.
Зато вместо него это сделал не на шутку распетушившийся Минька:
— Кажись, я врубился. Догнал я тебя, святой отец. Ты хочешь, чтобы мы сидели сложа руки и молчали, в ожидании пока татары не придут. А как ты людям в глаза смотреть будешь, когда их при тебе убивать начнут, резать, грабить, насиловать?! Или к Мамаю на поклон пойдешь?!
— К Батыю, — поправил Константин.
— Да не все ли равно? Хоть к Наполеону! Думаешь, он тебя послушается? А нам всем надо дружно подставить правую щеку, когда слева по челюсти съездят.
— Левую, — вновь внес негромким голосом Константин свою правку и, заметив озадаченное лицо Миньки, пояснил: — В Библии бьют по правой, после чего рекомендуют подставить левую.
— Да какая, к хренам, разница! — разбушевался не на шутку Минька. — Главное, что у всех морды в крови, а враг доволен, гад. У него войска сколько будет? — обратился он к Константину.
— На Калке — не знаю, зато потом Батый приведет тысяч сто с лишним конницы. Это по самым скромным прикидкам. В летописях вообще фигурирует триста тысяч, но у страха глаза велики, так что, скорее всего, число это надо изрядно подрубить. Хотя нам и его за глаза, особенно сейчас и учитывая то обстоятельство, что сила татар заключалась главным образом не в численности, а в хорошей выучке и суровой дисциплине войска, начиная от самого низа и заканчивая беспрекословным подчинением высшего эшелона — тысячников и темников — одному руководителю.
— Во! — Минька торжествующе и чуть ли не с радостью поднял палец. — Сто тысяч. А у нас?
— У Кости, как я понял из нашего вчерашнего разговора, всего несколько сотен. У остальных, скорее всего, примерно по столько же, — вступил в разговор молчавший до сих пор Славка, — так что даже если и смогут объединиться все князья в кучу, то наберут самое большое двадцать — тридцать тысяч. К тому же, насколько я помню историю, Рязани так никто и не помог. Да и остальные тоже все больше в одиночку гибли.
— Правильно говоришь, — кивнул одобрительно Костя. — Вот только у нас имеется один существенный плюсик. В отличие от пребывания тут, с татарами мы получим две попытки. Одна, так сказать, тренировочная, поскольку щадящая, а уж вторая — основная.
— Это как? — нахмурился Вячеслав.
— До Батыя у нас чуть больше двадцати лет, так? Но вначале будет Калка, а там у татаро-монголов выйдут с нами драться всего два тумена, то есть двадцать тысяч. И кстати, если душевно начистить им рожи, то они, испугавшись, могут больше вообще не прийти к нам. К тому же через двадцать лет мы сможем помимо всех дружин — если удастся объединить их — выставить еще сотню тысяч ополченцев.
— Как в Великую Отечественную, — иронически хмыкнул Славка. — Вообще-то бросать необученную толпу против профессионалов — дурно пахнет. Так тогда мы хоть количеством задавить могли, а сейчас и этого преимущества не будет.