Константин усмехнулся и направился к коню. В это время, вынырнув из толпы, к нему приблизился Вячеслав. Оглядевшись и отметив, что на несколько шагов вокруг никого нет, он демонстративно поклонился и восхищенно заметил:
— Ну ты, княже, силен… Молоток, одним словом. Все по-честному. Я в восторге, да и народ тоже.
— Спасибо, — поблагодарил Константин.
— А с последним делом вообще высший класс получился. Прямо как в кино. Вот уж не подумал бы, что ты такой головастый.
— Ну тут не совсем моя работа, — решил быть до конца честным Константин.
— А чья?
— Александра Иваныча, — улыбнулся Константин и, видя недоумевающее лицо Славки, пояснил: — Куприна, балда. Классику читать нужно. Это я из его «Суламифи» взял. Подошло как нельзя лучше.
— Так ты не сам все это придумал, — разочарованно присвистнул Славка.
— Грамотно и в нужный момент применить теорию на практике тоже уметь надо, — возмутился Константин таким пренебрежением и, уже взобравшись кое-как на коня, недовольно проворчал под нос: — Действительно, куда лучше, когда блюдо подано, а рецепт приготовления остается для всех тайной. Так-то оно покрасивее будет. — И, заметив неподалеку Сильвестра, вновь обратился к нему: — Ну что, значит, будем по Русской Правде суд вершить? Чтоб над людишками князь был владыкой, а над ним — покон, так?
— Истинно говоришь, — низко склонился перед ним вирник, донельзя довольный сегодняшним днем.
Вот радость-то.
И не чаял, не гадал, даже в помыслах не держал он таких слов, кои изрек ныне Константин.
Видать, не целиком он в батюшку своего буйного пошел, не иначе как кровь тихой княгини-матушки, незлобивой да рассудительной, в нем забродила.
Дай-то бог, дай-то бог.
— А ты, вирник, почему на коня не садишься? — осведомился Константин, когда тот только разогнул спину.
— Да я, княже, рядышком тут живу. Вон и домишко мой, — недоумевая, показал он на видневшийся чуть дальше церкви в узком переулочке невысокий серенький дом, затаившийся за сплошным дубовым частоколом.
— А на пир мой как же?
— Коли повелишь, княже, сей миг примчусь, — совсем растерялся Сильвестр.
— Коли повелишь… — протянул, передразнивая его, князь и упрекнул: — Вон бояре мои не гордые, без повеления едут. А ты только по особому приглашению готов пожаловать?
— Так то бояре, княже. Тебе с ними думу думать, совет держать, — пожал плечами вирник. — А я кто?
— А ты выше — блюститель покона и… Правды Русской, — отрезал Константин и распорядился: — Жду на пиру тебя ныне! И не только ныне, но и впредь, без особого приглашения. — Огрев коня плетью, он помчался в сторону своего двора.
За ним устремилась кавалькада невеселых бояр и молодых задиристых гридней, любой из которых раньше мог практически безнаказанно оскорбить вирника, унизить его, обозвать нехорошим словом.
До сегодняшнего дня.
Ныне же — чувствовал старый судья — начиналось для него что-то совсем другое. И даже всадники, ранее не больно-то обращавшие на него внимание и могущие в иное время запросто невзначай толкнуть его конем, чтоб не стоял посреди дороги, не мешал проезду, теперь объезжали его сторожко, опасаясь, как бы не задеть.
— В чести ты сегодня? — осведомился последний всадник из свиты, специально осадивший своего жеребца возле растерянного вирника и оказавшийся боярином Онуфрием, набольшим изо всех. — Гляди ж, нос не задери, — ухмыльнулся он криво и буркнул: — Это я пред князем за тебя хлопотал, ведай и помни.
— Благодарствую, боярин, — угодливо согнулся в поклоне вирник, но, едва тот проехал, задумчиво пробормотал: — Так я тебе и поверил… благодетель.
Он презрительно хмыкнул и чуть ли не рысью, улыбаясь на ходу, припустил к своему дому, но скоро опомнился и, едва удерживаясь от того, чтобы вновь не перейти на бег, заставил себя шествовать чинно и неспешно.
Именно так надлежало, на его взгляд, шествовать блюстителю Русской Правды.
Жаден же князь Константин бысть без меры. Последние куны у Орины, вдовицы сирой, отобраша без жалости и тако же стыд потеряша вовсе — вместо суда повелеша гостям торговым загадки разгадывати, что и вовсе соромно.
А дабы смерды да холопы лик от безбожника не отринули, учал князь Константин им потакати, а суд ведя, в их пользу все решати.
И было сие не оттого, что он возлюбиша их вельми аки братию молодшую, но в согласии с помыслами злобными, а посему оные деяния в заслугу ему, яко христианину доброму, честь нельзя.
И не токмо возверташа всю задницю Орине, вдовице убогой, боярином Житобудом отъятую, а повелеша в одежи княжье нарядити, а на глас женки оной о доле княжой, подъяв порты детишек, коих Беляной да Веленой кликали, тако казал — аз грешный и рубищем их удоволюсь.
И иде к нему сирые и убогие, вопия о неправедных боярах и веруя во князя, кой едина надежа и заступа бысть.
И князь Константин мудро судиша по покону истиннаму, не глядючи, кто в рубище грязном пред ним предсташа, а кто в одеже новой. И бысть пред светлым ликом милостивца едина истина. В сиянии оной и твориша он свой суд правый.
И ликоваша люд простой, глаголя: «Вот князь наш. Люб он нам, и слово его любо, ибо по покону оное речет и нужду нашу всю ведает доподлинно.
Что же касается народных преданий о том, как он был милостив к сирым и убогим, включая рассказ о бедной женщине с двумя детьми, которой Константин вернул нехитрое имущество, отнятое злым боярином после смерти ее мужа, а еще накормил и приодел, то тут все очень спорно.
Спорно, невзирая на упоминание в тексте конкретных имен, как то: Орина — мать, Беляна и Велена — дети, боярин Житобуд и т. д.
На мой взгляд, это является лишь красивой легендой, сказкой, но не более. К тому же дошла она до нас только в одной летописи, да еще в виде песни гусляра, который был вхож к тому князю, пользовался его благосклонностью и, соответственно, ничего плохого про него никогда бы не сочинил.
Из той же песни узнаем мы ряд и вовсе совершенно неправдоподобных преданий о том, как князь мастерски сумел найти вора среди трех купцов, загадав им всем хитрую загадку и много-много других из того же числа.
Думается, что ни один из здравомыслящих историков не поверит ни одной из этих легенд, пусть и красивых.
К тому же согласно другой летописи события, произошедшие на суде, трактуются совершенно иначе. Отличается и содержание приговора князя Константина, так что непонятно, какой именно из них верить.
Думается, что эти легенды о необычайной справедливости и доброте Константина к простому люду говорят, по моему мнению, лишь о большой любви народа к своему князю и о восхищении его умом и мудростью. Да еще, пожалуй, о неосознанном стремлении широких масс приписать все решения судей того времени, включая главного судью Сильвестра, одному человеку.
В доказательство того, что князь и впрямь выносил порою решения в пользу простого люда, а также утесняемых боярами купцов, у нас есть подлинные архивные записи. Но, с другой стороны, имеются и другие данные, гласящие о совершенно противоположном, о судебных ошибках и явной несправедливости в пользу бояр, причем судебные заседания вел именно князь и он же выносил решение.
Правда, датированы они более ранним временем, поэтому можно с уверенностью полагать, что у Константина просто поменялся вирник, который и подсказывал князю, рядящемуся в тогу Фемиды, то или иное решение.
Впрочем, надо отдать должное Константину. Законам он и впрямь уделял большое внимание, и, пожалуй, ни одно изменение в них, ни одно новшество не оставалось без его внимания.
И даже смерть главного вирника, то есть судьи Сильвестра, которому, по всей видимости, и принадлежит главная и основная заслуга во всем, что касается судебных вопросов, а также самих законов, уже не смогла остановить или как-то притормозить этот благодатный процесс.
Глава 20Махнемся не глядя?
Вдвойне приятно обманывать обманщика.
Ох и невесело сиделось боярам ноне в княжьей гриднице.
Веселиться-то было не с чего.
Мосяга все вспоминал купеческий домишко, который проплыл у него между пальцев, Житобуд с тоской думал, что завтра придется отдавать упрямой вдове всю скотину, а Завид и вовсе погрузился в печаль, почти физически ощущая, как гривна за гривной — и так все тридцать штук — выпрыгивают из его рук и разбегаются кто куда. Большая часть к князю в закрома, а меньшая — к подлому Охриму, вчера еще закупу, а ныне вольному смерду.
Да еще невесть сколь взыщет с него за лечбу холопа девка-ведьмачка. А ведь с нею тоже расплачиваться Завиду.
Ох, беда, беда…
Даже песни гусляра не веселили, хотя тот сегодня, против обыкновения, пока не позволил себе ни единого критического слова в отношении не только князя, но и бояр.
Глаза Стожара светились радостью, и он охотно выполнял все пожелания Константина, уважительно выслушивая их и стараясь угодить, чего за ним ранее никогда не водилось.
— Ишь как присмирел, — кивая на него, отметил такой крутой поворот в поведении певца Онуфрий. — А если еще в твоем порубе, княже, посидит, так и вовсе станет яко глина податливая. И из песен тоже задиристость-то повыбрасывает, споет что нам угодно да как угодно.
Гусляр, до того в задумчивости легонько перебиравший струны, услыхав речь Онуфрия, зло вспыхнул, гордо выпрямился, но Константин не дал разразиться неизбежному скандалу и, упредив вероятный дерзкий ответ Стожара, властно осадил его, махнув рукой, и сам, обернувшись к боярину, ответил вместо певца: