— Как думаешь, Онуфрий, долго ли о тебе память пребудет после кончины твоей?
— Ну сколько род мой жить будет, столько и память, — неуверенно протянул боярин, опасливо поглядывая на странным образом внезапно изменившегося князя.
Последние месяцы, начиная с той самой зимней поездки в Переяславль к Ингварю Игоревичу, Онуфрий постоянно ловил себя на неприятной мысли, что он сам хоть и умен, а вот князя понимать перестал.
Раньше тот был перед ним как на ладони, и поведение его предсказывалось с неописуемой легкостью. Если сказать в лоб что-либо неприятное, то он впадет в гнев, наложит опалу на боярина, как это получилось с прямодушным Ратьшей. Зато если польстить с умом, то можно заполучить хороший подарок.
С зимы же все испортилось, все пошло наперекосяк.
По первости боярин думал, что это ведьмачка каким-то непостижимым образом сумела околдовать князя, но потом понял — тут надо искать куда глубже.
Предполагал он еще, что Купава — ишь, старая любовь вернулась — тихонько нашептывает Константину по ночам разную скверну. Она, известно дело, холопка, вот и печется о подлых смердах.
Но потом понял Онуфрий, что и не в ней дело, ох не в ней, иначе зачем бы князь вызвал Ратьшу. Хорошо еще, что тот задерживается с приездом по причине болезни. Вот бы господь смилостивился, да и вовсе прибрал к себе старого ворчуна.
А может, кто из бояр тайные козни учиняет?
Он подозрительно оглядел всех присутствующих — кто именно?
Завид? Этот может. Нутро у него в точности как его имя. Для него и лошаденка чужая завсегда выносливее, и терем у другого боярина куда как краше, и угодья у него самого хуже, чем у всех прочих.
Хотя нет, Завид из числа возможных тайных наушников выпадает, иначе князь сегодня не взыскал бы с него аж тридцать гривен.
Получалось, что искать надо среди тех, кого Константин не помянул на своем суде.
Тогда остается один Куней.
Неужто он?
— А ты уверен в этом? — где-то вдалеке послышался голос князя.
Онуфрий чуть нахмурился, затем облегченно вздохнул, вспомнил, о чем шла у них речь, и степенно ответил:
— Иначе и быть не может.
— Ну тогда назови своего пращура в десятом колене, — не отставал князь.
Боярин усмехнулся, мол, запросто, потом озадаченно почесал в затылке, крякнул огорченно и виновато развел руками.
— Воля твоя, княже, ан запамятовал я.
— Вот, — назидательно поднял указательный палец Константин. — Так и ты. Внуки еще вспомянут о деде, ну пусть правнуки и их дети, а уж после все — как и не жил ты, боярин, на белом свете, меды сладкие не пил, по земле не ходил, на пирах у меня не сиживал. А его слава, его песни, — он показал на гусляра, — не только внуков наших, века переживут, потому как народ петь их будет да его самого добрым словом поминать.
— Ну и возвысил ты его, княже, без меры, — не удержался, обидчиво возразил Онуфрий.
— И в меру, и по заслугам, — не согласился Константин. — Ибо он правду поет. И о тебе, и обо мне. И когда потомки твои уже забудут, что ты был и жил, другой гусляр им напомнит, споет что-нибудь о твоих деяниях.
— Это о каких же? — нахмурился боярин.
— А какие были у тебя в жизни, о таких и споет, — насмешливо заметил Константин.
— Это как же, что сам захочет? — возмутился боярин.
— Именно так, — подтвердил князь. — И слова его тебе не остановить, не пресечь. Коли что легло в строку песенную — все. Это как печать будет, на всю жизнь и даже после смерти. Кому золотая, кому серебряная, кому из деревяшки простой, а кому… каинова, — веско подытожил Константин, вспомнив слова Доброгневы, сказанные ею в ладье, и внимательно посмотрел в глаза боярину.
И сразу же, судя по тому, как они тревожно забегали, заметались, понял — права была травница, ох как права, но дальше эту тему развивать не стал, решив не торопить события.
Тем более скоро приедет Ратьша, а потому Онуфрия все равно придется смещать с поста тысяцкого.
Разумеется, свой отряд, который он обязан выставить, у него останется, но, не имея власти над княжеской дружиной, он навряд ли насмелится на что худое.
Да и нельзя ему учинять какие-то разборки, тем более до второго августа, то есть до Перунова дня. Наоборот, в его княжестве, пусть пока, внешне должна царить тишь да гладь, чтобы как можно выше поднять свой авторитет перед прочими князьями.
А Онуфрий меж тем продолжал недоумевать, гадая, кто мог выдать его тайную беседу с князем Глебом, в которой шла речь о дальнейшей судьбе Константина.
По всему выходило, что вроде бы выдавать некому. Послухов тому не имелось — разговор велся в светелке, за плотно закрытыми дубовыми дверями, и выставленные внизу у лестницы ратники услышать что-либо при всем желании никак не могли.
«Сам Глеб остерег? — растерянно подумал Онуфрий. — Да нет, не должно. Не будет он своего верного слугу выдавать. Ему это ни к чему. Нужен я ему, и еще долго у него во мне нуждишка будет — уж я постараюсь».
И вновь его мысли перекинулись на соседей по пиру, которые — с них станется — запросто могли оговорить его перед Константином, чтобы свалить, а самим занять его место.
«Вот только кто? — прикидывал он. — Куней не мог — он всегда мне в голос подпевал. Знает, пока едины мы — силой останемся. А может, князь хитро сделал? Легонько наказал своего наушника, дабы у меня и помыслов про него не было. Сегодня, пожалуй, легче всех отделался Житобуд, да и то придрался к нему князь. Оно ведь и впрямь никогда такого не бывало, чтоб у боярского смерда по его смерти все князю отходило. Наверное, хоть как-то да надо было его ущемить, дабы соблюсти видимость. Ну точно, он. Ай да Житобуд. Хитер, бес, но ведь и я не промах! Ничего-ничего, сочтемся!»
Решив непременно посчитаться с наушником, только попозже, он смело повернулся к Константину:
— А что, княже, не повелишь ли гусляру, коль решил его в почете держать, что-нибудь веселое спеть, а то вон лики у всех хмурые больно. Будто не пируем, а на тризне[71] сидим.
— Все в точности и есть, яко ты сказываешь, — мрачно откликнулся Завид. — Она и есть тризна по моим трем десяткам гривен, да еще сколь за лечбу взыщут — не ведаю. Сплошной разор. Тебе, Онуфрий, легко речь вести, сундуки-то, поди, в скотницах от злата ломятся, а тут… — И он, не договорив, сокрушенно вздохнул и с горя опрокинул в себя очередной кубок с хмельным медом.
— Ну не печалься, — поднялся со своего стольца князь и, окинув лукавым взглядом сумрачных бояр, провозгласил: — Ныне обещался я свому слуге верному восполнить утрату, а княжье слово верное.
Завид встрепенулся, да и остальные бояре, включая Онуфрия, насторожились — как бы милость княжья мимо не прошла, золотым дождем на одного Завида излившись.
— И вот тебе мое слово, Завид. Решил я, гривны твои взяв левой дланью, правой еще больше тебя наделить. Кто, как не ты, еще вместе с батюшкой моим в походы хаживал? — рискнул предположить Константин.
Судя по возрасту Завида, такое вполне могло иметь место.
— Известно, я, — подтвердил тот, светлея лицом.
— Кто живота не щадил за князя своего на сечи лютой?
— Бывало и такое, — подбоченился Завид.
— Тут подарок богатый нужен. — Князь ненадолго задумался и бесшабашно махнул рукой. — А-а, знай мою доброту. Всю скотницу княжью тебе ныне…
Он не успел договорить. Прямо на глазах стремительно багровея лицом, боярин всхрапнул и рухнул, угодив бородой в стоящее перед ним блюдо с заливной рыбой.
Поднялась суматоха. Все разом повскакивали с мест и кинулись к Завиду.
Кое-как слуги отволокли грузного боярина во двор, на свежий воздух, куда высыпали и переполошенные гости.
— С радости это у него, — перешептывались бояре. — Ишь, дураку счастье привалило, а он, вместо того чтоб в ноги князю кинуться, мешком свалился.
— Да с какой радости, — перебил их Житобуд. Живот страшно мешал ему, но он, невзирая на все неудобства, старательно прислушивался к нечленораздельному бульканью Завида и, разогнувшись, сокрушенно заявил Константину: — Не берет он, княже, подарок твой. Говорит, недостоин, дескать, такой милости.
Услыхав такие кощунственные слова, Завид, хоть и находился в полубессознательном состоянии, однако напрягся, из последних сил приподнялся на руках и хрипло, с тоской в голосе выдохнул:
— Княже… не…
Он хотел сказать: «Не верь подлому Житобуду», но силы кончились, и он вновь откинулся навзничь, на этот раз полностью отключившись от всего происходящего.
Боярин Житобуд, оторопевший и никак не ожидавший такой прыти от полумертвого Завида, облегченно перевел дух и огорченно развел руками.
— А я что говорил, княже? Не захотел Завид дара твоего принять. Ну да ты не печалуйся. Али у тебя и без него слуг верных нет?! Меня, к примеру, взять — я и с батюшкой твоим на сечу ходил, а один раз, — вдохновенно врал он, на ходу изощряясь в выдумке, — от верной смерти князя Володимера Глебовича спас, щитом его закрыв. Чуть вороги мне руку вместе с щитом не срубили, однако ж удержал, оборонил родителя твоего, царствие ему небесное. По сию пору к непогоде плечо ноет — память осталась с того боя.
Что он брешет, Константин понял сразу, но решил не прерывать игру. Если уж рыба так охотно идет на крючок, пытаясь по своей дури и жадности хапнуть жирного червя, — значит, так тому и быть.
— Ну тут подумать надо… — протянул он в нерешительности и осторожно стал подниматься по ступенькам на высокое крыльцо.
Житобуд и тут не остался в стороне.
Метнувшись к князю и растолкав всех прочих, успевших лишь подивиться такой прыти и стремительности тучного и немолодого боярина, он подставил князю свое плечо для опоры и бережно приобнял его за талию, будто красну девицу.
— Али недостоин? — сопя и пыхтя, канючил он, бредя в обнимку с князем в гридницу. — Али в опале я? Или хоть слово худое молвил когда-нибудь?
— Да нет, — все так же нерешительно отвечал князь и, пробравшись на свое место, вдруг махнул рукой. — Ну да ладно. Быть по сему. Да только слыхал я, что у тебя и у самого богатств не счесть. Будто скотница вся битком златом-серебром забита, да жемчугами, да яхонтами, да каменьями драгоценными. Тогда зачем тебе мои богатства? Глянешь на них, да и брать не станешь — побрезгуешь.