— Ежели что, я тут, поблизости буду. В случае, коль надобность какая, мигом появлюсь, только глас подай.
Заинтригованные загадочным вызовом — вроде бы пару часов назад успели обо всем и поговорить и договориться — и оттого непривычно молчаливые, оба приглашенных уселись рядышком на лавку, после чего Николай, перекрестившись, приступил, как умел, к изложению того, что наболело у него на душе. Он говорил о новой, неведомой пока опасности для всей планеты и ее жителей, которую, сами того не желая, могут вызвать эскалацией гонки вооружения путешественники во времени, о том, что надо бы вместо этого заниматься совсем другим, противоположным — мирным, гуманным, то есть воспитанием души человеческой, о том, что и те силы, которые все это устроили, вполне вероятно, ждут от них именно этого, что им самим в первую очередь надо бы сдать экзамен на гуманизм, о том, что…
Его не перебивали, слушали очень внимательно, но отец Николай чувствовал, что это была тишина непонимания. Хуже того — неприятия. К тому же он и сам для себя до конца толком еще не сформулировал, чего именно хочет, самому себе не ответил ни на один поставленный вопрос, отчего речь его была невнятной, язык путался, мысли свивались в невообразимый клубок, из которого выдергивать их приходилось вслепую.
Наконец отец Николай, окончательно запутавшись, затих. Константин первым прервал молчание, наступившее после окончания речи священника:
— Ну, основную мысль я в целом и общем уловил. Могу заверить, что принцип «не убий» вас никто нарушать не заставит, отче, — и мягко, но властно остановив движением руки протестующий против последнего слова порыв Николая, пояснил: — Именно отче, поскольку тебя я мыслю не только в министры просвещения, но и богословия. Надеюсь, что епископа нам удастся уболтать, чтобы сан на вас возложил.
— Рукоположил, — машинально поправил ошалевший от неожиданного начала ответной речи Николай. «Не поняли, — мелькнула в его голове догадка. — Они же ничего не поняли. Да и я виноват, путаник окаянный. Надо же не так объяснять. А может, еще раз попробовать? Или все равно не поймут?»
— Пусть будет так, — продолжил тем временем Константин. — Далее монашеский сан примете.
— Схиму, — вновь не удержался от поправки Николай.
— Ну ладно, пусть схиму, — согласился Константин. — А там, учитывая, что наш рязанский духовный глава на ладан дышит, и епископом станете. Это — задача минимум. Причем все это время заниматься просвещением. Детей грамоте учить надо и прочим элементарным азам. Алфавит исправлять, чтобы в букварях уже новым стилем все написано было. Да и с цифрами тоже порядок придется навести — на арабские перейти.
— А сейчас какие — латинские, что ли? — удивился Минька.
— Сейчас славянские, буквенные, — улыбаясь, как несмышленышу, пояснил Константин. — Так что ты с твоими чертежами гранат влетел бы как кур в ощип. Подробнее хочешь, так к Зворыке подойдешь, он тебе объяснит все от и до.
— Скажешь, что, мол, глуп и туп, но очень хочешь научиться, — добавил очень серьезным тоном Славка. — В конце слезу младенческую прольешь. Разве он откажет такому смышленому ребенку?
— Я серьезно с вами, — насупился Минька.
— А я нет, по-твоему? — вполне естественно удивился и даже возмутился Славка.
— Стоп, — остановил Константин начавшуюся было перепалку. — Отвлеклись. Так мы до утра не закончим. Кстати, если уж мы затронули эту тему с цифирью и алфавитом, то, дабы вы в будущем не попали впросак, ну, хотя бы на том же рынке при покупке чего-нибудь, внесу ясность насчет современных денег. Значит, так, — тут он на секунду задумался, заставляя послушную память выплеснуть на поверхность все данные по этому вопросу, после чего продолжил: — Самая главная и крупная единица сейчас — это гривна.
— Ишь ты, как у хохлов, — хмыкнул Славка.
— Во-первых, ни хохлов, ни белорусов еще нет, — уточнил Константин. — Во-вторых, украинской гривне двадцатого века тягаться с нынешней так же бессмысленно, как клопу слона на бой вызывать. Сейчас за пару гривен можно коня купить запросто.
— А за одну? — подал голос Минька.
— Если добавить десяток резан, то кобылу. Сразу поясняю, — уточнил Константин, опережая новый вопрос. — Резана — самая мелкая единица. В гривне их полсотни. Впрочем, — тут он нерешительно замялся, опасаясь, что память может его подвести, но все-таки продолжил: — Это вообще не монета, а обрезки гривны, потому ее так и назвали — резана.
— А я уж было подумал, что это в честь нашей Рязани, — разочарованно присвистнул Славка.
— Увы, — развел руками Константин. — Ничем порадовать не могу.
— А помимо гривны и этих резан, более ничего нет? — осведомился Николай.
— Есть еще ногаты. Их в гривне двадцать штук.
— Пятачок, выходит, по-нашему, — тут же прокомментировал Славка.
— И есть еще куна, — продолжал Константин, не обращая внимания на реплику. — Их в гривне чуть больше — двадцать пять штук.
— А на одну ногату или, скажем, на куну можно что-нибудь купить? — поинтересовался Минька.
— Как сторгуешься, — пожал плечами Константин. — Тут все от года зависит. Урожайный он выдался или голодный, от местности, да и от тебя самого — экономика здесь тоже рыночная.
— О господи, — простонал Славка, — От чего бежали, туда и попали.
— Есть и официальный ценник, — утешил его Константин. — Правда, применяется он только на суде при наложении штрафа. Например, за кражу или убийство теленка виновник должен был уплатить пять резан — это всего две ногаты. Штраф за барана составляет одну ногату.
— Увесистые денежки, — уважительно покрутил головой Славка.
— А из чего они сделаны? — не унимался Минька.
— Так ты что, до сих пор ни разу в руках их не держал? — удивился «лектор».
— Это где же бедному смерду столь крупную деньгу узреть? Да еще мальчишке. — ехидно прищурился Славка.
— Ах да, — спохватился Константин и тут же заверил: — Это поправимо. Увидите еще и ты, и он. И даже не одну.
— Надеюсь, — проворчал Славка.
— А иноземные деньги ходят ли на Руси? — вмешался в разговор Николай.
— Сколько угодно, — утвердительно кивнул Константин. — Тут тебе и арабские динары с дирхемами, и польские гроши со злотыми, и норвежские марки, и французские ливры, и прочих хватает. В целом, если брать по большому счету, то наших денег не очень-то и много наберется в процентном отношении к их общему количеству. Но о деньгах, пожалуй, на сегодня достаточно. Перейдем к другим мерам — длине, весу, объему и так далее. При измерении длины все основано на пяди. Это расстояние между концами вытянутого большого и указательного пальцев руки.
— Так ведь у каждого оно разное, — опешил Минька. — И как мне в таком случае чертежи рисовать с размерами?
— Думай, — коротко отрезал Константин. — На то тебе и голова дадена. Неужто не сообразишь?
— Да без проблем, — философски пожал плечами Минька, — однако все равно это неудобно.
— Согласен, — кивнул князь-учитель и тут же предложил: — Вот этим тебе и надо заняться как-нибудь на досуге. Проблема не горящая, хотя на первый взгляд простейшая, но с кондачка тут ничего не решить.
— А по-моему, все элементарно, — не согласился Минька. — Придумал новые четкие эталоны, разослал повсюду образцы и повелел своим княжеским указом, чтобы впредь пользовались при покупках и продажах только ими. Вот и все. Чего тут мудрить-то?
— Об этом мы поговорим попозже, — не стал продолжать дискуссию Константин. — Пока же надо ориентироваться на то, что уже имеется. Итак, про пядь я рассказал. Добавлю только, что это была малая, а есть еще и большая, когда используется расстояние между концами вытянутого большого и среднего пальцев. Или мизинца.
— Так какого все-таки пальца? — не понял Славка.
— А ты растопырь ладошку и попробуй замерить, — предложил Константин. — На самом деле разницы практически нет.
— Ну да, — недоверчиво хмыкнул Славка и тут же ударился в практику замеров на собственных руках. Уже через пару минут, убедившись в чужой правоте, он сконфуженно засопел и заявил мрачно: — А все равно это неправильно. Надо либо одним, либо другим, а так анархия какая-то получается.
— Не спорю, — тактично согласился Константин. — Но с такими продолжительными комментариями мы и до завтрашнего вечера не закончим.
Славка тут же зажал себе обеими руками рот и клятвенно пообещал:
— Все-все. Молчу как рыба об лед.
Константин с подозрением покосился на него и продолжил:
— Что касается последней пяди, то она равна малой плюс два или три сустава указательного пальца.
— Так два или три? — недоуменно переспросил Минька, обета молчания, в отличие от Славки, не дававший.
— Когда как, — пожал плечами Константин. — Как с продавцом договоришься.
— А если их в сантиметры перевести, чтоб попроще было? — не унимался Минька.
— Малая пядь составляла примерно девятнадцать сантиметров, — покорно удовлетворил Минькино любопытство Константин. — Большая где-то на двадцать два или двадцать три потянет, а пядь с кувырком колеблется от двадцати семи до тридцати трех. От них отталкивались остальные меры длины. Например, локоть был равен двум пядям, а четыре локтя — это уже сажень. Они тоже разные. Есть простая. В ней где-то сто семьдесят пять — сто семьдесят шесть сантиметров. А еще есть маховая. В той больше двух метров.
— А можно про все остальное завтра? — попросил Славка. — Ей-богу, в голове не укладывается. Всё забуду.
— И правильно сделаешь, — проворчал Минька. — Тут не запоминать, а менять все надо.
— Об этом мы уже говорили, — согласно кивнул Константин. — А отец Николай тебе поможет. Я полагаю, что это дело тебе, отче, по душе придется. Ни с оружием новым, ни с убийствами оно тоже никак не связано.
— Это — нет. А ваше занятие?
— Ты предлагаешь никому не касаться ничего нового? — прищурился Константин. — С одной стороны, я тебя понимаю. Наворочаем делов, а потом в кусты, в смысле назад в свой век. Тем более что ничего уже исправить будет нельзя. Как сказал посланец Космоса — это у них последняя попытка.