У Таньки Соколовой день рожденья,
Ей сегодня сорок лет,
Я принес в подарок поздравленья
И на сале жареный омлет.
– Скоро я сам буду как омлет, Андрюха…
К концу дня в зыбком мареве, что поднималось с раскаленного песка, мерещились тени, и мешал непонятный шум. То ли ветер, то ли шорох шагов. Он открыл глаза. Мимо нескончаемой вереницей тянулся поток людей в пестрых одеждах, от которых в глазах, забитых песком, зарябило. Они шли на северо-запад, не обращая на него внимания. Откуда взялись? Из ближайшей шеренги вдруг кто-то поднял руку. Шал всмотрелся. Высокий светловолосый парень славянской внешности слегка прихрамывал на правую ногу. Новый, еще нестиранный и не запыленный двухцветный камуфляж с деформирующим рисунком, совсем не предназначенный для пустыни. Кажется, такие были у погранцов.
– Ногу натерло, – словно оправдываясь, произнес тот, – новые берцы, еще не разносил.
– Далеко идти-то? – Говорить было больно, трескались пересохшие губы.
– В Пензу. «Ария» приезжает.
– Не люблю Арию. Только одна песня у них нравилась.
– Хард-рок форэва! – Парень показал «козу».
– А мне «Продиджи» на домбре нравились…
Дни и ночи смешались, так же как и мелькавшие в памяти лица. Шал уже не различал границ между событиями, которые либо происходили когда-то с ним самим, являлись рассказами других людей о своей жизни, либо же всплывали в памяти отрывки казахских мифологических страшилок. Все, что подсовывало воспаленное сознание, казалось реальным и осязаемым.
Нарезающая вокруг него круги жезтырнак – неописуемо красивая молчаливая девушка, спрятала руки в складках своей богатой одежды, украшенной золотом и серебром. Она гипнотизировала холодным немигающим взглядом, пытаясь ввести его в сон, чтобы потом вонзить в горло длинные когти, которые скрывали длинные рукава, и выпить кровь, как вампир. Он только улыбался и старался перевести взгляд в небо, отыскивая знакомые созвездия. Тогда она начинала истерично визжать от злости, и через мгновение вместо красавицы рядом бесновалась албасты. Толстое, волосатое, безобразное чудище с протяжным воем и уханьем бегало по песку, и с кривых клыков на отвисшую до живота грудь капала невероятно вонючая слюна, чей приторный запах разносился по округе и вызывал желание блевать.
Исчезало это внезапно, как и появлялось. Через время приходили кулдергиш – молодые озорные красавицы, веселыми песнями создавая иллюзию праздника. Сплетаясь руками в хороводе, они кружили вокруг, иногда легко касаясь его тела и лица. После их прикосновений все начинало зудеть и очень хотелось чесаться. И тогда он вспомнил, как их зовут. Кулдергиш – это щекотуньи, преследуют в степи одиноких мужчин. Одним из излюбленных занятий и было как раз защекотать до смерти. Вырвавшихся из их объятий джигитов они преследовали долго, и, раздеваясь догола, выкрикивали вдогонку всевозможные оскорбления. Шал смеялся и над ними. Он знал, что убежать от них не сможет, а желание чесаться просто вызывает подсохшая к ночи потная кожа.
Настоящим казалось все. Будь то брызги крови, летевшие в лицо из перебитого горла Ахмеда, или же разгоряченное погоней дыхание Сабыра, с удовольствием подставлявшего шею, чтобы его потрепали по шелковистой гриве.
Такой же настоящей казалась и Айгерим.
Она пришла одна, в легком сиреневом платье, в котором была в тот последний раз. Села рядом на землю, положила его голову себе на колени и стала гладить лицо. Сразу стало легче, и Шал открыл глаза. Она совсем не изменилась, все такая же красивая.
– Привет! – Шал улыбнулся потрескавшимися губами, но боли совершенно не чувствовал, как не ощущал уже и зуда, что последние дни сводил с ума.
– Здравствуй, Кайрат. Ты изменился.
– Жизнь нелегкая нынче, Айгерим.
– Живешь на полную катушку? К нам не торопишься, совсем забыл.
В голосе Айгерим слышался укор, и Шалу стало стыдно.
– Тороплюсь, но меня не пускают.
– Кто?
– Я не знаю. Кажется, вот еще немного, и я буду рядом с тобой и детьми, но что-то или кто-то меняет все по своему усмотрению. Я давно готов умереть, но даже сейчас не могу это сделать. Почему? Может, ты знаешь? Ты пришла за мной? Так пойдем же!
– Нет, – Айгерим грустно улыбнулась и покачала головой, – я не могу тебя забрать.
– Почему?
– Потому что я твоя память, а не дух, как ты думаешь. И ты очень давно не вспоминал обо мне и детях. Неужели ты нас больше не любишь?
– Люблю. Очень. Но мне больно вспоминать о вас. Тогда хочется приставить оружие к голове и нажать на спуск, а этого делать нельзя. Это грех, сама знаешь. Тогда мы с вами никогда не встретимся. Ты же не хочешь этого?
– Нет. Не хочу, любимый…
Не зря мудрецы всегда говорили, что время лечит. Оно действительно лечит, но несколько своеобразно. Стирая из памяти те события, что принесли несчастье, и сглаживая ту боль, что когда-то разрывала сердце на куски. Время закаляет сердце, делая его черствым. В памяти остается напоминание о том, что было очень трудно, но оно остается именно напоминанием, неким маркером, отмечающим сложный период на графической схеме жизни, но в данный момент не вызывающим уже таких сильных чувств, как в начале. Много лет подряд Шал старательно подавлял в себе все, что могло напоминать о семье, потому что именно это толкало к самоубийству. Впрочем, не только он сам. Другое горе установило своеобразную блокировку на ту часть памяти, что отвечала за семью. Предоставив цель, ради которой нужно жить. Иначе, действительно, хотелось застрелиться…
– Ты заметил, что тех детей зовут так же, как и наших?
– Это меня напугало.
– Почему?
– Потому что я научился подавлять воспоминания, а тут сразу два совпадения. И что-то от такой цифры я не в восторге последнее время.
– Все пройдет, – она погладила по щеке, – все несчастья. Ты справишься. Я же знаю, что ты сильный…
– Да конечно! Охрененно сушеный Рембо! Силы не занимать.
– Ты действительно похудел. Плохо кушаешь?
– Последние две недели не до еды было. И, кажется, я тебя тогда уже видел. Ты приходила ко мне?
– Приходила. Я всегда рядом. Только ты не оборачиваешься… Мне нужно идти. – На лицо упали ее слезы. – Дети ждут.
– Не плачь, пожалуйста. Ты же никогда у меня не плакала.
– Я стараюсь, но слезы сами идут. Это от счастья, что снова тебя увидела.
Действительно, крупные капли катились по ее щекам, падали на его лицо и текли по губам. Но почему-то он не ощущал соли, а слезы должны быть солеными.
– Я пойду. – Она поцеловала его в лоб и встала с земли.
– Не уходи! Прошу тебя!
– Я всегда с тобой. Только не отворачивайся больше.
– Постараюсь.
– Конечно, ты постараешься. Ты, видимо, не понимаешь того, что происходит.
– О чем ты?
– Нас хотят разлучить с тобой. Сейчас убьют твою личность, сломают, как камыш, и даже потом, когда умрешь, мы не встретимся, потому что ты не будешь знать, куда идти. У тебя не будет цели.
– Ты права, – улыбнулся Шал, – всегда знал, что у меня мудрая жена.
– Вставай и догоняй. Не думай о боли. Она пройдет…
Айгерим уходила медленно, обняв сына и дочь за плечи. В какой-то момент они обернулись, и он увидел, как они улыбаются, но почему-то до сих пор чувствовал на лице слезы жены. Они придавали силы, облегчая страдания. Влага стекала по треснувшим губам и попадала в пересохшее горло. И тогда он смог закричать. Впервые за несколько дней.
– Ай-ге-риии-им! – Из горла вырвался только громкий хрип.
Грохот, пришедший с юга, и кривая молния, прочертившая небо, осветила тучи, что натянуло, пока он был в бреду. Слезы Айгерим оказались дождем. Влага, пролившаяся с небес, не только вернула ему тягу к жизни и борьбе, но и увлажнила исстрадавшуюся землю. Значит, старики нашли черную корову и мольбы их были вознаграждены, раз даже в пустыне пошел дождь.
Шал внезапно понял, что одна рука слишком свободно болтается в колодке. Видимо, действительно, сильно похудел и сам того не заметил. Тому способствовала не только двухнедельная диета в урочище шамана, но и жаркое солнце Мойынкумов. Кисть туго входила в отверстие, но злость придавала силы, и он стал тянуть сильней, проворачивая ее. Вода, лившаяся сверху, смачивала многострадальную конечность, и казалось, еще немного, и судорога в руке не даст довершить начатое. Но тяга к жизни оказалась сильней. Ободрав кожу до крови, он все-таки освободил руку, и, заорав от жгучей боли, показал себе из-за колодки крепко сжатый окровавленный кулак.
– Сууу-кааа… – Глубоко набрал воздуха и выдохнул, успокаивая себя. – Это нормально. Так и должно быть.
Окрыленный успехом, он первым делом содрал с головы ненавистное шири, и от души стал чесать голову, подставляя ее под струи дождя. Потом взялся расшатывать привязанную к кольям колодку. Сил не хватало, приходилось делать большие перерывы, переводя дыхание, и наслаждаться дождем, пока есть возможность. Скоро непогода закончится и жара вернется.
Стукнув доской несколько раз по подбородку, подстроил все же движения, и через время услышал треск. Колья не выдержали и сломались. Доски на шее мешали, но он с усилием поднял тело и осмотрелся. Тучи, как и пески, простирались насколько хватало взгляда. Поерзав на земле, Шал уперся ногами в последний кол и, раскачавшись, сломал его. Освободив ноги, поднялся и стал озираться, отыскивая хоть что-то, что можно использовать в качестве ориентира. Вспомнив, как он лежал, определил, где юг, и с трудом поднялся на ближайший бархан.
– Ну, туда мы не пойдем, – слушать свой хриплый голос было приятно, хоть какая-то человеческая душа в бескрайней пустыне, – еще нарваться не хватало на кого-нибудь из старых знакомых.
Медленно побрел на юго-запад – кажется, в ту сторону ушла Айгерим. Нужно срочно убираться с места экзекуции. Неизвестно, сколько времени прошло и когда люди Иргаша вернутся забрать готового раба. Скорость движения снижала раскачивающаяся на ходу колодка. Повторить с левой рукой тот же план по освобождению, что и с правой, он не решился, кисть все еще болела, и это пока останавливало. Чуть позже…