Фань забрала у него дрова и сноровисто разожгла костер. Вела она себя непринужденно – не похоже, что ожидает появления кого-либо еще, но Шал все равно посматривал с осторожностью и на нее, и по сторонам, усиленно прислушиваясь и пытаясь вычленить посторонний шум из звука горящих дров. Может, и правда одна, а может, до такой степени хладнокровная. Поглядим…
– Тсин цзуо… садитися, – она показала на уже лежащее на земле покрывало и, выбрав более-менее ровные ветки, стала сооружать треногу над костром. Справилась достаточно быстро, и уже через несколько минут повесила над огнем небольшой закопченный котелок.
– Касу свалю. Недолга падаздать нада.
– Ну, это нормально. Хотя, если честно, ждать и догонять хуже некуда. Как говорится, коммунизма мы не дождались, богатых не догнали. Правда, у вас в Китае коммунизм был покруче нашего, а вот богатые у нас богатели так же быстро, как и во всем мире. Ты была в Китае, Фань?
– Канечна! Я ладилася там.
– А тут как оказалась?
– Плиехала, е-мае.
– Логично, как я сам не догадался.
Красное солнце медленно исчезало за горизонтом, окрашивая в багряный цвет облака и землю, отчего редкая растительность и пески с другой стороны барханов казались черными. И даже когда оно скрылось, небо еще долго оставалось кровавым. Завтра будет ветрено.
Фань ушла к лодке и вернулась уже без шляпы. Принесла небольшую железную банку, отдала Шалу вместе с ножом, но руку снова сунула под рубашку, к пистолету.
– Атклывай.
Он повертел банку в руках. Консервы, производимые в Шымкенте. Откуда же все-таки эта девица? Вскрыв банку, отдал девушке. Та тотчас вывалила содержимое в котелок, и окружающий воздух наполнился мясным ароматом.
«Она еще и бесстрашна, словно красный кхмер, нож в руки дала спокойно. Или кхмеры – это не китайцы? Как их там звали… хунвейбины какие-то, что ли? А, один черт, с маоизмом связаны были!»
– Как ты сказала, называется твоя лодка?
– Буел.
– Буер? – Шал уже понял, какие буквы не выговаривает Фань, и теперь легче понимал ее слова. Он когда-то слышал, что русская «р» дается азиатам с трудом, и научить нормально произносить ее требует больших усилий преподавателя. – Точно! Вспоминаю, а вспомнить не могу. Видел их по телевизору до войны. Только там по льду на них катались. А ты где его взяла?
– Я его стылила.
– Угнала?
– Да.
– У кого?
– Ни твая дела!
– А далеко ехать собралась?
– Туда, – она махнула на восток, – в Алмата.
– Хм, а зачем туда? – не понял Шал. – Чего ты там забыла?
– Лодители говолили, там зыли насы земля́ки. Искать буду там.
– Да, жили, было дело. Давным-давно. А родители где твои?
– Умилали они. – Фань нахмурилась и отвернулась, насыпала какой-то крупы в котелок и стала тщательно помешивать.
– Прости, девочка. Соболезную.
Пока каша варилась, Фань принесла из буера какую-то сумку и, покопавшись, достала вату и йод.
– Давай ланы облабатывать, – показала она на ссадины и заправила за ухо локон непокорных прямых волос, спадавших на плечи.
С руками справилась быстро, но пока протирала рану на лице, морщилась.
– Плохая рана?
– Гнаится. Узасная молда твая.
– Мухам спасибо. Они тут как звери! Думал, сожрут живьем.
Поглядывая на сморщенный нос Фань, Шал не мог понять – она действительно переживает о ране, недовольна ситуацией вообще, или ей не нравился запах, исходящий от него. Он и сам до сих пор чувствовал, как от него несет падалью. Да и мочиться в пустыне вынужден был под себя, что тоже добавляло определенное амбре к неприятному аромату. Нужно бы помыться, но где взять столько воды?
– Фань, а ты вот так спокойно с чужим человеком общаешься, не боишься, что я тебя обижу? – Мысль о чьем-то присутствии поблизости не проходила, но чувства, что за ним наблюдают, не было. Не ощущался чужой взгляд совершенно.
– Нет.
– Почему? Вдруг я тебя убью или изнасилую?
По идее, это был самый подходящий момент для появления невидимого сообщника, но Фань резко сжала кулак, и из рукава выскочило острое жало, которое она тут же приставила к горлу Шала. Среагировать и поставить блок он не успел.
– Паплобуй.
– Понял, заткнулся, – улыбнулся Шал, стараясь не шевелиться. – Ты опасная девчонка. Тот, кто подбил глаз и разбил губу, уже умер?
– Аха, падохнул, сука!
– Наш человек! Молодец! Ты прекрасна, как роза, но такая же колючая. Все, убирай уже свой шампур! Проткнешь еще ненароком. Зачем тогда спасала?
– Сматли мне, твая мать! – предупредила Фань и с щелчком убрала свое секретное оружие.
– Я же просто спросил и обижать тебя не собирался!
– Кусать давай! – Оправдания ей были не нужны.
Девушка сняла котелок с огня и достала ложки.
– Плиятнава аппетита!
– И тебе приятного!
Шал с расспросами больше не лез и ел молча, прислушиваясь к организму, попутно вертел головой и косил глазами по сторонам. К разговорам каша с мясом не располагала, больно горячая, и еще необходимо сдерживать аппетит после нескольких дней вынужденной голодовки. Желудок бурлил и яростно содрогался от пищи, поэтому, как бы ни хотелось поддаться греху чревоугодия, Шал отложил ложку и подавил рвущуюся отрыжку.
– Ни вкусна? – встрепенулась Фань.
– Что ты! Очень вкусно! Спасибо! Но не могу пока много есть. Давно не ел, помру еще. То же самое будет, если бы месяц на диване провалялся, не вставая, а потом километра три быстро пробежал.
– Плоха будет?
– Очень плохо.
Шал вдруг осознал, что имя свое ей так и не сказал. Замотались оба, а Фань и не спрашивает.
– Кстати. Забыл представиться. Меня зовут Шал.
– Сал? Сто эта? Эта как сала?
– Нет, не сало. – Шалу стало смешно. – Шал – по-казахски значит старый. Я казах, старый казах, понимаешь?
– Панимаю. Это имя такая? Сталый касах?
– Нет. Не старый казах. Просто зови Старый. Не ошибешься.
– Халашо, сталый касах.
– Скажи просто, Ста-рый.
– Сталый.
– Ну это уже нормально, – кивнул Шал, – пойдет.
– Спать нада, Сталый. – Фань убрала остатки еды, отнесла в буер и принесла еще пару одеял. Как солнце скрылось, стало ощутимо прохладно. – Утлом лана ехать нада.
– У тебя веревка есть?
– Велевка? Пачиму велевка?
– Так есть или нет? Если есть, покажи, – настаивал Шал.
– Сичас плинису.
Фань выхватила из костра горящую ветку и ушла к лодке. Возилась там некоторое время и все-таки принесла моток. Шал забрал его и понюхал. Баранина, то, что нужно.
– Ты слышала про паука каракурта? Черный такой, маленький. Ядовитый очень.
– Слысала. У нас два чилавека кусал. Они умилали, е-мае.
Шал размотал веревку и стал ее укладывать вокруг костра так, чтобы спальные места оказались во внутренней окружности.
– Когда спишь на улице, лучше спать на бараньей кошме. Каракурт не может передвигаться по ней – лапы путаются в шерсти. В детстве часто приходилось спать на улице, когда с дедом на джайляу скот пасли. И если кошмы не было, дед и мать всегда заставляли аркан из бараньей шерсти вокруг укладывать. Каракурт не переносит запах барана. Я тут в пустыне уже несколько дней, и паук не укусил, хоть и не было аркана, потому что в песках валялся. Но, знаешь, раз на раз не приходится. Удача такая привередливая, что я уже всего опасаюсь. Не хотелось бы после чудесного спасения тобой утром не проснуться. Вон там саксаул, а пауки и строят свои норы рядом с растительностью. Нужно быть осторожными.
– Сагласна! Асталозно – халашо!
– Точно. А где это у вас люди умирали от укуса каракурта?
– Какая твоя дела? Пачиму многа ваплосы задавать нада, твая мать?
– Интересно просто, – пожал плечами Шал.
– Не тычь носа в чузая плосо! Многа знать – быстла сталеть! Ты сталый касах стал, многа спласывать, сука?
Шал смущенно улыбнулся. Несмотря на ошибки в произношении и неправильные буквы, он все понял. И про «чужое просо», и что «много будешь знать, скоро состаришься». Девчонка оказалась не только «колючая», но и «зубастая», и умела даже подколоть в нужном месте. «Старый стал, потому что любопытный?» Тонко. Ох и лиса китайская! Хорошо ее русские люди учили.
– Вот когда ты сама станешь старая, спроси себя, от любопытства это или от времени.
– А я ваплосы задавать не буду и маладая астанусь! – Фань улеглась на покрывало, демонстративно достала оружие из кобуры, накрылась одеялом и повернулась к нему лицом. Ствол пистолета оказался направлен в сторону Шала.
Шал спорить больше не стал. Последовал ее примеру, заняв место с другой стороны костра, уставился в звездное небо и задумался. Девчонка явно имела какую-то тайну, о которой не хотела распространяться. И что удивительно, сама с расспросами не лезла, нарушая общеизвестные притчи о женской любознательности. Просто принимала все происходящее как данность? Неизвестные мужчины, валяющиеся в пустыне, обычное дело, видимо, как тот же растущий жузгун на склоне бархана, и попадаются ей так часто, что она уже не удивляется? Впрочем, смелости ей не занимать, раз путешествует одна. И судя по всему, осторожности жизнь ее тоже научила – даже старый оборванец доверия не вызывает, собственно, как и она сама. Но попыток убить не делает, уже хорошо. А откуда она взялась тут, бесспорно, интересно, но не до такой степени, чтобы умирать от любопытства. Захочет, расскажет, нет – каждый имеет право на личный скелет в шкафу. Так же, как и на надежду. Но вот с этим ее придется огорчить. В качестве благодарности за спасение просто необходимо предупредить об опасности.
– Фань! – позвал девушку Шал, – не спишь еще?
– Я хотеть спать! Не месай мне!
– Тебе нельзя ехать в Алматы.
– Пачиму нельзя? – Она открыла глаза.
– Потому что город разрушен. Двадцать лет назад там сбросили ядерные ракеты, и я сомневаюсь, что кто-то выжил. Короче, все умерли. Ты знаешь, что такое ядерное оружие?
– Знаю. Болсая смелть.
– Точно. Большая смерть.