Но когда Мидори решила уточнить, кого мать так неудачно попыталась взломать в юности, та сердито велела ей делать уроки и поспешно ушла – должно быть, пополнять запас химии, которой сегодня так неудачно не оказалось под рукой.
В тюрьме мать Мидори провела три года, но, по её собственным словам, освобождение оказалось страшнее. Её отпустили для того лишь, чтобы «уронить» на дно – в прямом и переносном смысле. Подземка, где света было достаточно, чтобы существовать, но недостаточно, чтобы жить, неохотно отпускала от себя людей, а таких, как она – с клеймом преступника – поглощала и переваривала навсегда.
Дети здесь появлялись нечасто и были в большинстве своем «детьми отчаяния». Их рожали для того, чтобы не покончить с собой и не сторчаться: именно так на свет и появилась Мидори. О помощи семьям, понятное дело, жители Подземки слыхом не слыхивали, и жить с ребенком становилось вдвое тяжелей, но каким-то образом именно семейные люди да еще бандитские кланы упорнее всего сопротивлялись деградации, медленно и верно душившей население нижних кварталов, чьи дедушки и бабушки когда-то поймались на «смешную» стоимость жилья. Дети разрушали однообразие туннельной жизни, давая надежду тем, кому осточертели фантазии омниверс-архитекторов. Своего отца Мидори не знала, но это не беспокоило девочку, ведь семьи, где присутствовали оба родителя, встречались в Подземке очень редко.
Убедившись, что мать не будят даже самые сильные пощёчины, Мидори соскользнула с её колен, спешно проглотила скудный обед (перед любой вылазкой нужно подкрепиться), сняла с крючка на стене ключ от квартиры (приложение руки сейчас не сработает), сунула в карман погашенную свечу и выскочила за дверь, но тут же, не успев её закрыть, досадливо себя обругала и шагнула назад.
Вновь подбежав к неподвижной матери, девочка сняла с её обмякшей руки наладонник, код к которому, в силу участившихся провалов в памяти, женщина написала маркером прямо на холодильнике. В стандартных приложениях Мидори отыскала программу «фитнес-трекер», отмечавшую на карте пройденный носителем путь и число сделанных шагов. Верить, что мать – женщина недоверчивая и осторожная до паранойи – оставит трекер включенным, было наивно, однако Мидори решила попытать счастья – и, как выяснилось, не зря. Слабеющая память вынудила мать и здесь пойти на уловки, чтобы всякий раз не искать дорогу заново. Девочка впервые по-настоящему задумалась о том, чего стоила маме её «работа» – и в желудке ворохом змей заворочался ужас.
«Это ради тебя, Мидори, – сказал в её голове беспощадный голос. – Из-за тебя. Лучше б ты вообще никогда не рождалась. Тогда б она и не увяла так рано. Теперь вывернись наизнанку – но достань то, что нужно…»
Оказавшись на улице, подсвеченной призрачно-белыми диодными лентами, тянувшимися вдоль стен, девочка понеслась туда, куда указывала синяя линия на экране, и несколько раз чуть не врезалась в прохожих, чье любопытство пересилило страх перед возможной облавой дронов. Через три перекрёстка ей пришлось замедлить шаг – но причиной тому была не усталость, а странный разговор молодой женщины и пожилого мужчины, стоявших за углом.
– И знаешь, пап, что я скажу? Похоже, не только у нас отрубилось электричество, но и cверху! – взволнованно и не без удовольствия доложил женский голос.
– А детей приносят аисты! – сварливо бросил мужчина.
– Я шла по дну светового колодца, когда у меня сдохли очки. Им хана, без вариантов – то есть, сейчас это просто стекляшки для пущей важности! Хорошо еще, что я не из модификантов-извращенцев! Один такой как раз увязался за мной, шагнул в солнечное пятно от колодца – и у него рука отнялась, вот честное слово!
Мидори приникла к стене, стараясь унять частое дыхание. Да, спешить необходимо, но как еще она поймёт, что происходит вокруг и чего им с матерью ждать дальше?
– Брось, Лив! Просто схемы ставил рукожоп! – старик продолжал держать оборону.
– Схемы, говоришь? Ты хоть одну радиопередачу попробуй поймай! Эфир мёртвый! Когда в последний раз такое было?
– Если даже так, всё починят часа через два-три! А тебе пора бы привыкнуть, что на нашей улице праздника не бывает.
– А вдруг началась мировая война? Если даже у нас «эмками» друг по другу шарахают, то что мешает большим дядям грохнуть друг друга по-крупному?!.. Даже рук не замарают, как в случае со всеми нами!
– Фантазёрка!..
– Что смеешься? Тебя не было у колодца и у тебя не сгорели очки!.. А знаешь, что вчера на том же самом месте говорил брат Александр?
– Ещё я религиозных дурачков не слушал! – буркнул пожилой человек.
– Очень жаль! – запальчиво проговорила Лив. – Он говорил, что Очищение начнется со дня на день. Будет большая война, которая продлится лет сто, а в конце – единое человечество с одним солнцем для всех!
Не успел старик дать новый ядовитый ответ, как наверху сильно загрохотало, и с низкого потолка посыпалась пыль.
– Как думаешь, Лив, какой это уровень? – насторожился отец.
– Должно быть, минус первый.
– Стрелять-колотить… – буркнул старик. – Кто ж в лоб-то лезет? Лень в вентиляцию выход искать?
Словно в знак согласия с его словами наверху бабахнуло снова.
– Кого-то сегодня безо всяких дронов постреляют, – с пугающим равнодушием сказал мужчина. – Идем-ка домой. От слова «постреляют» Мидори тоже вспомнилась вчерашняя проповедь Александра о приближении Страшного Суда и крахе мира угнетения, который начнется со дня на день. Мог ли он что-то знать, или просто так совпало? А может, эта незнакомая девушка Лиз и вправду приняла желаемое за действительное? Ведь никто в здравом уме не мог желать добра биороботам, занявшим вершину «пищевой пирамиды».
Потолок над ней задрожал от грохота сотен, а может и тысяч ног, смешавшимся с ревом многочисленных глоток. Но девочка, привыкшая большую часть времени прозябать в унылой тишине, даже не поняла, что это за протяжный, неоднородный и неприятный гул, заглушенный толстыми слоями бетона, и что за механизм способен порождать такие звуки. Поежившись от липкого страха, она поспешила дальше, высматривая на бегу велорикшу. Цены эта братия ломит дикие, но кого это сейчас волнует!
Дребезжание велосипеда послышалось довольно скоро: судя по звуку, транспортному средству было с полсотни лет. Управлял им смуглый, несмотря на отсутствие солнца, долговязый, высохший человек, похожий на тень и медленно жующий жвачку в такт вращению педалей – так, что челюсти двигаются не только вверх-вниз, и слева направо; несмотря на сумрак подземной улицы, его бейсболка была надвинута чуть ли не на самые глаза. За все время, что Мидори его знала, он едва ли проронил больше четырех-пяти слов. Вот и сейчас он не поздоровался, а молча кивнул, отчего и девочка, заняв свое место позади, проговорила почти шепотом:
– Блю-Лейн, сорок пять. Я очень спешу. Дело жизни и смерти.
Рикша снова кивнул, давая понять, что услышал ее. Велосипед покатил вдвое быстрей, хотя мужчина, как показалось Мидори, жал на педали в том же темпе. Спустя несколько минут он стал мурлыкать под нос какую-то путаную мелодию, хотя раньше Мидори никогда не слышала, чтобы он пел, да и обстановка, мягко говоря, была неподходящая.
– Простите, – сказала она, восприняв пение рикши как готовность к общению. – Быть может, вы знаете, что происходит?
– Ворота заклинило, – сказал рикша, выдержав паузу. Голос у него был такой, словно связки заржавели от долгого простоя. – И теперь «сортировщики», что пропускали людей наверх, пытаются сдержать толпу. Вот, еще прибыло идиотов, – он кивнул на группу из четверых мужчин куда-то бежавших по туннелю; двое из них несли с собой по арматурине. – Ещё веселее то, что это не только в Японском квартале, а в разных точках Подземки. Только вот что они будут делать, даже если прорвутся? С местным чипом или вообще без него? Кто в здравом уме возьмет их на работу и все такое?..
– А вы сами что – наверх не хотели ни разу?..
– Я и так оттуда… – вздохнул рикша, сердито дзынькая зазевавшейся кошке. – Еле ноги унёс. Боюсь, когда придется удирать отсюда, тяжко будет новую нору найти.
– От кого придётся удирать? – опасливо спросила Мидори.
– Кто-нибудь да нагрянет, – сказал мужчина тоном, не предполагающим дальнейшего развития беседы. Девочка беспокойно заерзала на месте, увидев, что на стенах не осталось ни одного знакомого граффити. Так далеко от дома она не отъезжала еще никогда. Хуже того, когда велосипед в очередной раз повернул, они погрузились в полный мрак: ленты освещения здесь обрывались или были обесточены специально. Рикша включил переднюю фару, подсвечивая реющую в воздухе пыль. Минуты через три они едва не врезались в рослого небритого мужчину с алой повязкой на руке, яростно колотившего в двери жилых боксов и оравшего:
– Эй, там! Достаньте голову из задницы! Там наших бьют! Наших!.. Кончайте в бредогенераторе драконов мочить! Легавых надо мочить, пока можно! Детка! Эй, детка! – крикнул он, обращаясь к Мидори. – Встретишь кого – говори, что пора перестать быть трусами! Наша страна когда-то была свободной!
Девочка вжалась в сиденье коляски, в то время как рикша раздраженно поцокал языком, еще больше прибавляя скорости. По обе стороны от них были двери жилых боксов, мелких лавок и питейных заведений – ничего необычного, но теперь, в пыльной, пропитавшейся запахом плесени темноте, Мидори казалось, что из дверей вот-вот полезут чудовища. Ей ужасно захотелось за что-нибудь схватиться, но все, что она могла сжать закостеневшими от страха пальцами – холодные металлические поручни самодельной коляски. Может, стоит закрыть глаза? Представить своих кукол во всех деталях до каждой ленточки? Юную маму? А может, брата Александра, который так горячо твердит о победе добра и убеждает сбросить сладкий плен Омниверса?..
Ужас вдруг схлынул, уступая место горячему гневу – словно кто-то чиркнул спичкой в ночи. Проклятый Омниверс! Пусть сама Мидори никогда в него не погружалась, не имея прав доступа, она понимала достаточно, чтобы связать его с веществами, пожирающими мать. Найти бы того, кто придумал всю эту мерзость, и… Она стиснула кулаки, силясь представить достаточно суровое наказание. Ведь в этой трясине безнадежно увязла не только ее мама. Наверное, сотни детей точно так же потеряли родителей – живыми. В одной лишь ее школе, организованной Братством Святого Креста, таких было большинство – полуголодных, неопрятных, то пугливых, то, напротив, буйных и злых.