длинные серьги, а шею украшало тяжёлое ожерелье. И всё это состояло из мельчайших колокольчиков, издававших нежный звон при каждом её движении.
Иссиня-чёрные волосы, густые длинные брови, нежный овал лица, небольшие пухлые губы… Казалось, она была задумана и создана для восхищения и страсти. Её плотная фигура своими очертаниями напоминала восьмёрку – мою любимую цифру. Шея девушки была грациозной и длинной, а кожа – белой, как жемчуг. Пожалуй, передо мной стояла сейчас самая красивая женщина из всех, что я встречал в своей жизни. Мои губы беззвучно повторили ее имя: Шахина.
Барабанщик вновь завёл свою музыку, на сей раз – вдвое быстрее. Барабан под его ладонями то гудел, как волны в шторм, то рассыпался пригоршней мелких камней. Девушка стала двигаться по кругу, изгибая корпус так плавно, словно в нём не было костей. Руки превратились в змей и зажили своей, отдельной жизнью. Бёдра тоже двигались по сложным траекториям, за которыми было трудно уследить глазу. Моментами танцовщица делала очень чёткие акценты-удары то бёдрами, то грудью, фиксируя внимание зрителя, чтоб его, наверное, не слишком «уносило». Маленькие ноги двигались легко, будто под ними был не пол, а слой облаков. Что поразило меня сильнее волн, пробегавших по корпусу девушки, – это невероятная вибрация, которая началась сначала с быстрого-быстрого раскачивания бёдер, а затем перешла на всё тело. Так вибрирует кошачье тельце, если его достаточно ласково гладить.
Барабанная дробь ускорялась до тех пор, пока не стала стремительной, как пульс человека после стометровки. Звеня и переливаясь, девушка заметалась, залетала по сцене. Её пышные юбки взметнулись вихрем снега, блистая россыпью зеркальных капель. Одну за другой, не переставая кружиться, она стала срывать их с себя так, что одна оказалась у меня на коленях. И вот, когда музыка достигла воистину безумной скорости, она скинула цепочно-зеркальную одёжку, прикрывающую грудь и, оставшись полностью нагой, прогнулась в поясе так, что верхняя часть её тела стала параллельна полу, а потом, когда музыка резко оборвалась… Даже не упала, а мягко «сложилась», подогнув под себя ноги и опустившись спиной на мягкий ковёр. Роскошная округлая грудь возвышалась над ней двумя белыми куполами, часто поднимаясь и опускаясь.
Мой взгляд обратился к соседям: все они сидели с приоткрытыми губами и неподвижными глазами, словно девушка наложила на них заклятие неподвижности. Никто не хлопал в ладоши, не выкрикивал непристойностей и не пытался обсуждать увиденное. А танцовщица, обвернувшись одной из своих белых юбочек, выкинула ещё один номер: вытащив из волос инкрустированную перламутром шпильку, она приблизилась, как призрак, и молча вложила её мне в руку.
У себя в Гелиополисе мы привыкли относиться к женщинам в первую очередь как к товарищам. Во вторую – как к матерям и в последнюю – как к любовницам. Об эротике и чувственности мы знали только из редких уцелевших книг. Запретов на чувственность у нас, конечно нет, но уже по традиции она рассматривается как инфантильность и легкомыслие – равно как и стремление себя украшать. И сейчас меня впервые посетила мысль, что это не вполне правильно.
– Поздравляю, Иван! Она вас выбрала!.. – прошептала Сэнди. – Вы понимаете, что это значит.
Моё лицо загорелось, словно я уже совершил нечто постыдное. Любоваться обнажённым телом – это я себе позволить ещё мог. Но не принимать такие предложения после того, как Хельга Свенссон умерла, не дожив до нашего первого настоящего свидания… И я содрогнулся от презрения к себе, поняв, что вот-вот оскверню память своей первой и на тот день единственной любви.
О Хельге – величавой золотоволосой красавице с темно-серыми глазами – я мечтал несколько лет. Она была инженером-атомщиком и, должно быть, гордилась тем, что держала в своих руках нашу жизнь. Красота и грация плывущего лебедя сочетались в ней с ответственностью и умом: такие обязанности не доверяют кому попало.
Я был сыном отца-предателя, принятым в «Крылатое солнце» из жалости – иначе замёрз бы насмерть. До недавних пор Служба безопасности, в которой я стал работать, считалась всего лишь довеском к «Крылатому Солнцу», выполнявшему «великую миссию» по сохранению знаний в эпоху нового варварства (и ни черта не сделавшему, чтобы по-настоящему помочь людям). Мы с товарищами патрулировали прилегающие к Гелиополису территории, а также выполняли функции снабженцев, покупая редкие детали и материалы либо добывая их на заброшенных объектах. Хельга, редко бывавшая снаружи, любила слушать мои рассказы о жизни в Мирном и поселениях за пределами Гелиополиса, но на мои неуклюжие попытки сблизиться отшучивалась, руку с плеча убирала и никогда не оставалась со мной наедине, словно мы жили в девятнадцатом веке, и это могло её скомпрометировать. Временами я думал – уж лучше бы грубо прогнала. Обнадёживало то, что, окружённая вниманием разных мужчин, она не отдавала предпочтения никому.
Когда я оказался под началом у Рахманова и ушёл «в поля» выслеживать десмодусов Пророка, мне стало не до любовной тоски. Появились цель, азарт, понимание своего места в этом мире. В первые три месяца вылазок я пережил столько же приключений, сколько за все предыдущие годы жизни. Я был среди тех, кто поддержал Рахманова, когда тот доказывал необходимость вернуться во внешний мир. Я подружился с «железными братьями». И в какой-то момент, словно само по себе, произошло волшебство. Хельга стала искать моего общества первой. И чем дольше я странствовал снаружи, тем теплей она меня встречала, тем больше задавала вопросов, тем ярче сияли её глаза, стоило им встретиться с моими – тогда ещё двумя.
Снежная королева стала таять. Походка стала раскованной, игривой. Жесты – более мягкими. Улыбка – лучезарной. Все чаще она носила свои волнистые золотые волосы распущенными по плечам. Но теперь не спешил сближаться уже я, намеренно «тормозя» наш роман наперекор собственному желанию. Был осторожен – как бы не спугнуть её напором или не выставить себя мальчишкой, у которого едет крыша. Пар выпускал в стихи, которые, понятное дело, никому не показывал. Теперь уже она упрекала меня в холодности, когда мы оказывались наедине. Товарищи стали замечать, что я и она, оказавшись в одном помещении, непременно «наэлектризовывали атмосферу». А я с видом знатока отвечал, что треск воздуха между людьми – это лучше самого громкого скрипа кровати.
Я до последнего сдерживал свои порывы – и не потому, что хотел отомстить за годы неразделенной любви, а потому что собирался раз и навсегда стать для Хельги героем – чтобы она никогда не посмотрела на кого-то ещё. Такого не добьёшься ни подарками, ни ласками, ни лестью, ни даже просто «хорошими делами», которые под силу любому. Я должен был принести пользу, защитить нашу общину не на словах, а на деле (особенно зная, как «отличился» папаша, присвоивший имя греческого бога войны).
И такая возможность настала. Мы получили первый неповрежденный десмодус, разбив на северо-западе континента отряд Крестителей – вооружённых допотопными автоматами и невесть откуда взявшимися плазменными пушками, но на наше счастье, из рук вон плохо подготовленными. Однако состояние раненых (в том числе моё) не позволяло быстро вернуться в Гелиополис, и нам пришлось остановиться в дружественном Майтри, где оставались ещё медики, способные нас подлатать. Отойдя от наркоза, я был счастлив, что всё-таки увижу Хельгу вновь, считал дни до возвращения, думал, как назову её своей. Но, вернувшись с доброй вестью, я получил ужасную. Хельга Свенссон была мертва.
С момента установки реакторы Гелиополиса исправно проработали почти сотню лет. Их регулярно диагностировали и своевременно обновляли устаревшие детали, но беда в том, что собственного производства мы не имели, пользуясь теми запчастями, что имелись у нас на складе. Вспомни мы вовремя про Велиарда, то могли бы позаимствовать запчасти на биостанции, но увы: он нашел нас первым, сам оставшись без крыши над головой и загибаясь от голода. Если б не усилия нашего марсианского товарища Сато, тот вряд ли вообще дотянул бы до Гелиополиса.
Блэкаут оставил нас без поставок с большой земли, территории Южной Америки, куда можно было бы отправить поисковую экспедицию, контролировались Крестителями. Провозгласив после резни в Порт-Амундсене режим изоляции, председатель Фрайберг и его ручной совет подложили под Гелиополис бомбу замедленного действия… Запчасти стали делать у нас, вот только они были совсем другими… Кое- кто всё валит на наших инженеров, включая Хельгу. Обвиняет их в том, что они не сумели полностью воссоздать старинную технологию и качество, которое было раньше, но лучше пусть заткнутся. То, что мы столько времени протянули в автономном режиме – их заслуга. Но качество вновь создаваемых комплектующих, понятное дело, не могло тягаться с тем, что было установлено раньше, и фатальная поломка была делом времени. Она произошла в системе охлаждения – в тот же день, когда доктора в далеком Майтри вытащили с того света меня.
На беду, достаточно быстро остановить и законсервировать реактор без риска для жизни людей оказалось нельзя; авария грозила взрывом, который превратил бы Гелиополис в руины, и все восточное побережье Антарктиды – в зону радиоактивного заражения. Счет шел на минуты: Хельге пришлось устранять аварию самостоятельно, если не считать помогавших ей роботов. Главный инженер Александр фон Бек, которого она тогда сменяла, попасть в реактор не успел (вход уже был загерметизирован) и мог лишь давать ей указания дистанционно. Как я впоследствии узнал, Хельга намеренно изолировала реактор, чтобы не дать фон Беку рисковать собой: он единственный, у кого есть шанс уберечь от гибели второй реактор, а значит – и весь Гелиополис. Защитный костюм дал ей время предотвратить катастрофу – но не позволил выжить: её не стало на следующий день.
Сейчас нас тянет один реактор, но и он доживает свои последние годы. Как пояснил Велиард, часть реакторов, которые ставил на своих объектах «Наутилус», могла бы подойти для него в качестве донора деталей, и это главная причина, почему я сейчас в Семи Ветрах, почему нам позарез нужно исследовать таинственный «Д-16», не беспокоя при этом местное население.