Дисциплина необходима, но наш подход стал сковывать, мешать мыслить непредвзято. В отсеве мы были очень жестки. Помню, отказались встречаться со старым другом Томминокером только потому, что он был «недостаточно революционен» – во времена, когда я принмала активное участие в деятельности нацболов, разговоры о сортах анаши и клубе «MOD»[24] выглядели неуместными. Мисима описывал схожее страстное желание не потерять невинность в «Мчащихся конях», где молодые парни хотят убить императора. Они готовы умереть, чтобы ограда вокруг них, сдерживающая «здравомыслие» мира, не обрушилась. У Корвина страх потерять особость выражалась сильнее, чем у меня – зачастую он поступал так, а не иначе исключительно из нежелания хоть чем-то быть похожим на обычных людей. Мне казалось, что особость – не внешнее проявление, а часть личности, что развитой человек способен обнаружить в чем-то банальном свежие мысли. Мы часто спорили на эту тему.
Дока такие вещи не беспокоили. С ним было легко – никто не оценивал списки твоих книг. Он обладал избирательным вкусом, но не зацикливался. Док интересовался протестами, но вел жизнь бездельника. Разочаровавшись в учебе и бросив аспирантуру МГУ, он стал жить в небольшой квартире родственников совершенно один. В то время как мы разрабатывали план по доставке оружия из Абхазии или учили испанский, чтобы уехать в Чили, Док курил коноплю, смотрел сериалы, слушал музыку и круглосуточно играл в «Left»[25]. Я была уверена, что все это видимость, которая служит защитой от чего-то нам неизвестного, но Док не рассказывал о планах и неудачах. Он ничего, кроме личных обид, не воспринимал слишком близко к сердцу, окружающий мир являлся объектом для шуток. Я считала это своеобразной смелостью и свободой.
Мне требовалась такая свобода – возможность валяться, разговаривать, переплетаясь, играть музыку, заговорщически смотреть друг на друга и не думать о фильтрах. Док казался серьезным, слегка циничным, неуместно вспыльчивым; мне нравилась простота, аккуратность, некоторая грубость. В быту он был более естественным, чем мы, хотя дергался из-за разной чепухи.
Особенно заводило вернувшееся восприятие музыки – воздух был ей пропитан, движения Дока перетекали в гитарные партии, фортепианные соло Манзарека[26] сыпались и вызывали желание их повторять. Все, лишенное меры, превращается в дрянь. Лживая аскеза, скрывавшая конфликты и сделавшая нас с Корвиным из любовников солдатами, осточертела. Я чувствовала себя монашкой на каникулах, сбросившей рясу и вдыхающей воздух с моря. Эта монашка отплясывала, как заведенная. Пока Док не отказался от меня, я ощущала невероятную свободу.
Я прожила в Москве неделю, а затем собралась обратно, хотя он удерживал. «Ты можешь жить здесь, сколько захочешь», – сказал Док и обнял меня. Но было ясно, что это неправда, что скоро я перестану себя контролировать, а он испугается.
Я до сих пор благодарна за эти слова.
Никто не был для меня так важен, как Док. Однако вылазка закончилась провалом: его искренне забавляла и трогала привязанность, нравилась и появившаяся власть, к тому же вместе со мной он не чувствовал себя одиноким. Рассчитывать на что-то большее не приходилось. Хотелось, чтобы кто-нибудь, пусть даже не я, прорвал защиту Дока, вечную пленку, которой он окружен, попал прямо в глубину, вернул чувства. Чтобы Док был живым, диким, смелым.
Хуй
Под проливным дождем я, Док и Коза шатались по дворам у Гражданки, заглядывали в помойные баки и искали пятилитровые пластиковые бутыли из-под воды. Сначала работенка выглядела чересчур грязной, но потом мы свыклись и настойчиво забирались в урны, баки, ковыряли палкой мокрые мусорные кучи под предводительством неунывающей Козы. В задачу входило обеспечение тарой тренировок, так что мы по мере сил изображали заинтересованных в добыче бомжей. По пути я обнаружила бесхозную лопату и из залихватской, дурной жажды действия украла ее.
Война появилась как раз тогда, когда я, осознав, что качусь по наклонной, предприняла ряд шагов для самосохранения. Я резко сократила количество свободного времени, перестала общаться с Доком, когда окончательно потеряла контроль над собой, и устроилась инженером на корейский автозавод. Суровый уклад, менеджеры-мракобесы, напряженная работа, а также необходимость просыпаться в пять утра оставляли мало времени для переживаний. Вечерами я либо напивалась, шатаясь по городу, потому что находиться дома было невыносимо, либо бесконечно слушала музыку, каждая нота которой вонзалась в сердце, словно спица. Битва с внутренним Доком забирала все силы. Это было поистине изнурительно, так что появление Войны обрадовало – личная кома не сказывалась на желании выражать политический протест. Коза, Олег и Леня с Каспером и рюкзаками сидели у Чкаловской и ждали анархистов. Леваки европейского типа, беззубые и по уши погрязшие в бесполезной благотворительности и иллюзиях, мне не понравились. После разговора антипатия только усилилась: анархисты сообщили, что у них поездка в Европу, так что они принять участие в акции не могут. Это же юмористическая сценка, нет?
Находясь в гостях, Коза с Олегом рассказали про то, что планируют сделать. К тому времени они уже измерили мост, прикинули, откуда рисовать, понаблюдали за охранниками. Несколько дней подряд патруль из активистов следил за тем, сколько остается охраны и где она стоит в момент, когда дорога для машин через Литейный уже перегорожена.
К нам присоединились знакомые с Лоскутовым ребята из Питерского Уличного Университета. Встающий напротив ФСБ изрисованный разводной мост показался весьма остроумной выходкой, в которой виделся как присущий Войне кураж, так и политическая острота.
Я, конечно, вписалась.
Коза спросила, кто из моих друзей придет, так как нужны были люди, и я назвала Дока. Казалось, что ему не составит никакого труда сорваться и приехать, потому что он ничем не занят. К тому же парню требовалась встряска.
Он и впрямь быстро сорвался, так как дома ничего стоящего не происходило.
Рисовать мы тренировались на пустой здоровенной парковке рядом с гипермаркетом на Гражданке. Набрав нужное количество пустых бутылей из помоек, мы наполняли их водой в туалете гипермаркета, грузили в тележку и везли наружу, потом в воду добавляли немного краски. Асфальт был размечен, по сигналу мы бежали, выливая воду. Размер фигуры оценивали на глаз – по меткам. В течение нескольких секунд мы стремительно рисовали каждый свою часть – и убегали. Несколько банок краски Война заготовила – украла из магазина – но Коза волновалась, что мы не успеем добыть достаточное количество до акции. И после тренировки Леня с Олегом пошли искать строймаркеты.
Самым сложным оказалось резко поворачивать с канистрой в руках – вода разбрызгивалась в разные стороны. Надпись должна была быть читаемой, а линии «расползались».
По изначальной задумке рисунок состоял из схематического изображения члена и надписи «ПЛЕН» внизу, что расшифровывалось как тюремное «Пиздец легавым ебаным начальникам». Тюремная, воровская эстетика Олегу импонировала. Коза с Каспером за спиной, быстро орудуя канистрой, рисовала зарубку и головку, без которой рисунок выглядел бы неканонично. Олег отвечал за правую сторону гигантского ствола, Леня – за правое яйцо, бабка Любка – за левое яйцо, ее друг рисовал левую часть кривоватого эллипса-хуя. Я, Док и еще пара активистов из Уличного университета были ответственны за буквы. Мы так друг друга и называли в шутку: яйцо, буква, залупа. «Буквы», во-первых, не должны были мешать друг другу, во-вторых, нарисованное должно было быть понятным, в-третьих, буквам полагалось выглядеть одинаковыми по ширине и высоте, так что пришлось побегать.
В момент выполнения акции мы планировали разделиться на группы и гулять по мосту, кося под припозднившихся туристов, которые не могут оторваться от видов ночного Питера. Когда охранники начнут ставить заграждения, блокируя въезд машин на мост, – выйти на позиции, а по сигналу одновременно добежать до своих «точек», синхронно все нарисовать и немедленно свалить в противоположную от рисунка сторону. Так как мост разводится, охранники за линию излома не побегут, а люди с другой стороны будут не в курсе происходящего – и нас никто не задержит. Мы разделили стороны отхода, чтобы не смешиваться и затруднить возможное преследование: кто-то бежал вправо, кто-то влево. Продумали и как добираться домой. Синхронность и быстрота действий имели большое значение.
Была еще мысль запрыгнуть в катер и слиться, как в «Джеймсе Бонде».
Некоторые акции Войны – например, «Дворцовый переворот», требовали месяцев подготовки, но «Хуй» получился легко и непринужденно. Ночью, взяв канистры, мы выдвинулись от Финляндского вокзала, около Ильича переложили их в полиэтиленовые пакеты, чтобы не привлекать внимания. Горлышки канистр оставили открытыми, чтобы не тратить время на раскручивание крышек, распутывание полиэтилена – и не допустить позорного провала акции. Лить краску собирались, не вынимая канистр из пакетов. Во время подготовки некоторое время спорили, что делать с канистрами после того, как нарисуем. Леня предлагал выбросить с моста, чтобы не оставлять улик. Я решила, что это лишняя трата времени, которого после акции и так не будет, и предложила бросить канистры там же. Сошлись на том, что лучше швырнуть там же и улепетывать, и еще решили, что в случае чего канистры можно будет бросать в преследователей – чтобы задержать.
Кроме девяти человек, которые рисовали, на акции присутствовала целая бригада документаторов – кто с камерой, кто с фотоаппаратом. Все они должны были занять наблюдательные точки на высоких зданиях и неподалеку от моста, так что некоторое время мы ждали, когда все приедут, и нервно бродили туда-сюда.
Док прокатил на спине, настроение поднялось.
А потом мы пошли на мост.