испитые мужики, похожие на коряги – на наше обаяние не повелись. Залезть на свалку через дыры в заборе было нетрудно, но смысла в этом не было никакого – времени на спокойный эксперимент и отход не останется – охранники не дадут нам перевернуть и одной машины, а ведь кузова свалены в кучи, из которых их еще нужно вытащить.
– Хочу посмотреть, что там есть, – прыгала я.
– Забирайся, – Док приподнял над оградой, показав кладбище автомобилей.
Самая очевидная мысль оказалась неудачной. «Ну и ладно, – сказала потом Коза. – Все равно они выпотрошены, так что не дают представления о реальном весе».
Мы перешли на старые, погружающиеся в асфальт машины в черте города, которые по неизвестной причине не вывозились из Петербурга годами.
Каждую ночь парни для тренировки переворачивали по несколько заброшенных машин. Нужно было определить самый эффективный способ, оптимальное количество человек, рассчитать необходимое время плюс просто привыкнуть, довести действия до автоматизма.
Как-то раз взялись за старую «Волгу», лежащую на заросшем газоне, словно выброшенный на берег кит. «Волга» оказалась дьявольски тяжелой, вросла в траву спущенными колесами, и ни первый, ни второй подход успехом не увенчались. «Давайте разминаться», – сказал Олег и сделал несколько спортивных движений, разогревая спину. К нему присоединились остальные, – это выглядело комично. Моя помощь в деле переворачивания тачек была неэффективной, но ради веселья я периодически подключалась. Парням подготовка к акции давалась непросто – большинство не имели спортивного опыта, так что несколько человек потянули спины, а так как тренировки продолжались неделями, от недосыпа и боли в мышцах активисты мрачнели. Тогда Война перевернула приличное количество тачек по всему городу. Работа продолжалась методично, упорно: днем обходили районы, разыскивая подходящие бесхозные машины и составляя карту «брошенок», ночью валяли их туда-сюда. Выбор делался в пользу машин откровенно раздолбанных и заброшенных (чтобы не пострадали ни в чем не повинные автолюбители), но похожих по габаритам на те, что планировалось переворачивать на «чистовой» акции.
Как-то раз выбрали полусгнившую машину, стоящую между вполне добротными тачками. Встали наизготовку, стали понемногу раскачивать, автомобиль уже подался – и тут я увидела, что по той же узкой улице в нашу сторону едет машина такси. И что «старуха», которую раскачали ребята, грозит рухнуть прямиком на нее. Я закричала, но процесс было уже не остановить: развалина грохнула об асфальт, из ящиков посыпалось древнее барахло, в воздух поднялось облако ржавчины. Машина сдулась и стала похожей на картонную коробку. Таксист притормозил, ослепляя фарами, и начал истошно сигналить – он принял нас за вандалов и зашелся в приступе автосолидарности. Мы бросились врассыпную, неслись в горячем ночном воздухе в полной темноте, а сзади уже выла сирена. Она еще долго стонала в ночи, кружа по району, но мы уже сменили локацию.
Акция «Дворцовый переворот», несмотря на свою непродолжительность, была одной из самых сложных в планировании. Помимо ночных тренировок мы также выясняли адреса отделений милиции (Война в конечном итоге знала расположение и конфигурацию питерских отделений милиции лучше любого другого жителя культурной столицы, да и самих ментов), зарисовывали планы стоянок, изучали расположение камер. С финальным пунктом – местом проведения акции – определились поздно. Решили, что Михайловский замок – самый выигрышный вариант. Помню, как с Леней отсекли один из участков на Васильевском острове из-за слишком извилистого, полутупикового пути отхода. Тщательности подготовки можно было только позавидовать.
Леня фонтанировал идеями – от пиратской телестанции, которая будет передавать идеи Войны, до падающего с недостроенного моста поезда, словно в блокбастере летящего вниз по невидимой дороге (которую губернатор должен был построить еще несколько лет назад).
С Ксенией, как ни странно, я общалась мало. Наверное, дело в продемонстрированной мной слабости, после которой я замкнулась, а может, в том, что я стала находить ее неестественной. Но надо отдать Ксении должное: она умело использовала девичьи ужимки для дела. Если обычно женщины увлекаются игрой, забывая о целях, то Ксения была слеплена из другого теста. Как говорил Лось, она легко могла смеяться, кружиться, а затем позвать развесивших уши мужчин на штурм Смольного. Использовать женщину как троянского коня, завлекая болванов «делать революцию», – идея отличная, но ни Ксения, ни Лось серьезными успехами на этом поприще похвастаться не могли.
Однажды Ксения позвала в гости, я постаралась расслабиться – и отчасти это получилось. Ее квартира была завалена кучей разнообразных вещей и находилась в доме с высоченными потолками. Ксения рассуждала о синкопах у Tool[46], надев очки. «Она похожа на гусеницу из «Алисы в стране чудес», которая курит кальян», – прошептал на ухо Док.
Когда все ушли спать, я устроилась на кухне, на мелком, плохо приспособленном для сна диване, потому что здесь почувствовала себя как дома. Позже пришел Док: «Не могу там заснуть», мы свились в малоудобный теплый узел. Ксения вскоре уехала учиться во Францию, что символично. Док снова отощал, он жил, где придется, устал от Войны и начал скучать по привычному образу жизни. Мне казалось, что время нахождения Дока в Войне затянулось.
Сэлинджер, описывая мир «Фрэнни и Зуи» показывает связь между умными детьми, которые растут и обзаводятся новыми знакомствами, но все равно остаются собой только наедине друг с другом. Каждый находит собственный способ интеграции в мир, но внешняя среда остается враждебной, неестественной, полем для адаптации. Таких людей тянет друг к другу, в замкнутое пространство с четко налаженными потоками перетекания знаний, такие люди – особенные. Физически ты разрываешь связи, но на деле не можешь отдалиться. Тянет вернуться в срез прошлого, который уже уничтожен – когда между людьми были натянуты невидимые нити. Ты можешь ненавидеть этих людей, но они уже стали частью шрамов. Можно рассказать чужакам то, что хотелось бы легко и беспрепятственно передать старым друзьям, но эффекта, который ожидаешь получить, не произойдет. Можно заменять части вещей, но люди не взаимозаменяемы. Я помню версию событий, которую больше никто не помнит. «Сомневаюсь, что ты умеешь как следует целоваться», – смеялась я в большой полупустой квартире-сквоте в ответ на дурацкую шутку Дока. «Тогда научи меня», – отвечает он, и я замолкаю, видя, что он серьезен. Молчание длится слишком долго, это выдает.
«Дворцовый переворот» – последняя акция, в которой я принимала участие, но не потому даже, что больше стоящих акций Война сделать не успела, а потому, что группа зациклилась. Нельзя останавливаться, нужно постоянно рваться вперед. Стоит забуксовать, перестать достигать, развиваться – и наступает конец. А Война начала окукливаться в рамках коммуны, провозглашая акциями то, как они едят, спят, воруют. Объявлять каждый шаг и слово событием легко, но кто-то кроме объявляющего должен в это верить. Даже из нас в это не верил никто. От быта Войны, от сидящего в углу с девушкой Лени, который не произносил ни слова, от сосредоточенной на Каспере Козы, уходящей в себя, чтобы не ругаться с раздраженным Олегом, от каких-то новых приятелей, напоминающих членов питерских алко-коммун, – от всего этого попахивало чумой.
Я предложила Доку уехать: «Тебе пора возвращаться, срок годности путешествия сюда закончился». Что-то вроде эвакуации из зоны заражения. Док устал бессмысленно бомжевать и долго не раздумывал – предложение просто стоило озвучить. «Хочешь от меня избавиться?» «Нет. Все дает какой-то опыт, но ничего нового здесь не произойдет». «Пожалуй». Странно было представлять, что после нескольких месяцев он уедет. В Питер пришел дым из Москвы, мы гуляли по пахнущей золой дороге – одни на целой планете. Силуэты людей выглядели призраками, экскаваторы на раскопанной улице, словно древние монстры, выныривали из дымки.
После отъезда Дока я продолжила сворачивать контакты с Войной – нужно было разобраться в себе. Особенно сильное отторжение я почувствовала, когда Коза в момент внутренних разногласий усадила активистов смотреть «South Park»[47], словно на семейном ужине. Народ устал друг от друга, но она настояла на просмотре, будто это решит все проблемы. Я посидела несколько минут, слушая давно известные шутки Картмана, потом встала и ушла. Коза не раз потом говорила в интервью что-то вроде: «Я хочу, чтобы мы были суперсемейкой героев. Хочу семейную банду, потому что семейная банда — это единственная банда, которая тебя не предаст. И супергерой Леня Ебнутый – он однозначно хороший. Его все подставляют, его менты преследуют, но он все равно борется со злом.» Таковой была позиция Козы, но мне семья не требовалась.
Мое участие в подготовке «Дворцового Переворота» ограничилось кратковременной слежкой за милицейскими машинами около Михайловского замка и самой акцией. Следить за кем-то вопреки сложившемуся из детективов мнению – скучная задача, требующая недюжинного терпения и дисциплины. Ребята делали это неделями, передавая эстафету. Наступала осень, становилось зябко. Я сидела на скамье, отмечая в старой тетради, которую дал Леня, время приезда и отъезда милицейского патруля. Они приезжали к замку и заходили в небольшую дверцу сбоку от главного входа. Мы планировали закрыть их снаружи, перевернуть машину и смыться, пока менты будут биться в дверь, но нужно было точно определиться с графиком. Планирование акции Войной в очередной раз вызывало уважение. Несколько недель Леня и остальные активисты следили за зданием. Леня отрастил импозантную бороду, став похожим то ли на моряка, то ли на бомжа.
Тогда же я пыталась найти хорошего радиоэлектроника, чтобы прикинуть возможность осуществления идеи с пиратским TB. Мысль о захвате телеканала дразнила воображение с детства, так что я была готова вложить свои ресурсы, если потребуется. Подходящих людей оказалось немного. Нашелся один спец на заводе, но наотрез отказался сотрудничать. Затея с первого взгляда выглядела противозаконной, и он не захотел принимать участие. Даже за деньги, которые я была готова отвалить. Может, я мало предложила, но тогда я еще не отдала до конца собственные долги. Отказ удивил. Сложно понять человека, который отказывается от возможности испытать собственные знания, поучаствовать в уникальном эксперименте – еще и за деньги. Я бы попробовала просто так, ради интереса.