Наверняка каждый бунтует по-своему, хоть и произносит одни и те же слова. Для меня мятеж – попытка вернуться в невинность, в первозданное пространство негодования и восторга от поражения лживых ублюдков. Радикалы всегда символизируют молодость, даже если это прожженые взрослые мужчины вроде Че или Маригеллы, а государство и его институты – старость с ее консерватизмом, компромиссами, соглашательством, застоем, «сигналами», которые тут же улавливают покорные уши. Бюрократы стары, даже если им двадцать. Коррупция как corruption – повреждение, разложение тканей и идеалов[53]. Бунт – это очистка пространства от ветоши, гнилья и отбросов. Жидкий огонь коктейля Молотова – кровь юности, торжествующе вспыхивающая на полицейских машинах. Даже если ты не победишь, порыв, желание свергнуть власть безликих, глупых и злых срывает тонкую защитную шкуру и делает то, чего нельзя добиться больше ничем, – возвращает в невинность.
У революционной романтики есть изнанка – тебя не должны поймать, ты не должен умереть. Ты должен выжить, даже если проигрываешь, и продолжить искать новые способы, новые подходы, рыть подкопы или нападать с воздуха. Если всех романтиков скосит, и они будут лежать в красивых лужах крови, останутся одни функционеры. У кого-то должны остаться силы на конструирование новой реальности, новых легенд, нового, невиданного государства. Война встала в позу революционеров, потому что у нее не осталось другого выхода – они боролись тогда, когда все остальные молчали.
У Дэна Абнетта[54], известного романами по Вархаммеру[55] и вдохновившему немало яростных фриков вроде Яроврата[56], есть трилогия про инквизитора Эйзенхорна. В мире Вархаммера инквизиторы борются с хаосом и делятся на два типа: пуритане и радикалы. Пуритане уничтожают все, что связано с хаосом, они не заглядывают в демонические книги, сжигают артефакты и целые планеты, иные для них – еретики. Они – консерваторы, упертые фанатики. Радикалы же считают, что нужно изучить врага, чтобы его победить. Поэтому они изучают хаос, борются с ним его же методами. Рано или поздно радикалы переходят на сторону хаоситов, сживаясь с чужим образом мышления, и инквизиторам приходятся уничтожать уже их. Эйзенхорн постепенно становится еретиком, но даже не замечает изменения собственных методов, продолжая считать себя борцом за правду. И один из старых инквизиторов открывает Эйзенхорну, что большой секрет инквизиции состоит в том, что рано или поздно абсолютно все радикалы сходят с пути и становятся хаоситами. Вопрос только в том, сколько пользы сможет принести брат, заигрывающий с хаосом, прежде, чем скверна окончательно его уничтожит. У каждого радикала есть срок годности.
Мария
– Возьми варежки, – мы стояли на заснеженном футбольном поле. Воздух скрипел от мороза, руки после снежков отваливались.
Док качнул головой. Он – мужчина, это ему полагалось отдать варежки длинноволосой смущенной девчонке, смеясь в лицо убийственному холоду – дескать, ха, малышка! Я протянула одну из обрезанных рукавичек. Оставить каждому по одной – было уже по-дружески, не так странно. Док усмехнулся. Я поняла, что хочу снять пальто и отдать ему, потом сделать то же самое со свитером, шарфом, содрать майку – всю одежду, – и остаться совершенно голой.
Психо
Не переношу лжи не потому, что правдивость – добродетель, что-то абстрактно хорошее или одобряемое людьми, а потому, что, словно героя Конрада в «Сердце тьмы», она пугает. Ложь искажает картину мира, профанирует любое прозрение. Правда неудобна, часто ее никто не хочет, но если передо мной стоит выбор: сделать кого-то несчастным или соврать, – я выбираю правду. Люди далеки друг от друга, им сложно понять, как мыслят остальные, а ложь и социальные соглашения делают понимание окончательно невозможным.
«Во всякой лжи есть привкус смерти, запах гниения – как раз то, что я ненавижу в мире, о чем хотел бы позабыть»[57].
Рано или поздно большинство оппозиционеров, с которыми я общалась, начинали лгать. Непростительным было не то, что они выставили пьяницу героем или воспользовались методами центра «Э», а в том, что потом врали об этом – и о мотивах, и о методах. Я бы уважала и диктатора, если бы он не прикрывался личиной главного демократа или отца народов, пытаясь соблюсти приличия. Будь злым, будь убийцей, прелюбодеем, имморалистом или мудаком – только не надевай маску, не ставь свечки, не раскланивайся.
В самом факте лжи нет ничего удивительного – все в какой-то степени врут, обману часто есть объяснение. Политические интриги так и вовсе требуют специфического вида лжи, благодаря которому можно обвести врагов вокруг пальца. Лгу и я, но не о важных вещах. Одно дело – игра, блеф, другое дело – ложь там, где ожидаешь правды, где важно точно знать: «да» или «нет».
Вставая на дорогу мятежа, освобождения, войны одиночки против системы ты вступаешь на территорию, где нужно быть совершенным, пугающе честным. Стоит оступиться – и происходит мгновенное падение. Можно объяснить чужие проступки, понять их, даже остаться рядом с оступившимся человеком, борясь с собственной нетерпимостью. Но это лишь компромисс.
Проблема лжи – в разрушении реальности. Однократная ложь ставит под сомнение правдивость прежних слов, вызывает волну паранойи – а что, если все, о чем говорил этот человек, было ничтожной ложью? Карточный домик падает, погребая под картами. Ты достаешь из кармана деньги – и не знаешь, какая купюра фальшивая. А, может, все они – всего лишь бумага? Ты смотришь на оратора и пытаешься понять, улыбается ли он потому, что чувствует в себе силы броситься на врага или потому, что в это самое мгновение наебывает тебя. Ты смотришь на человека, которого любил, и стараешься угадать, с какого именно момента он начал целовать тебя по инерции.
Ложь искажает смысл существования. Неизвестно, к чему можно относиться серьезно, а зыбкость бытия становится невыносимой. Зачем нужны суды, если все в них – оскорбление идеи правосудия? Зачем нужны законы, если их пишут мерзавцы для того, чтобы защитить собственные интересы? Зачем нужны процессы, если чиновники не попадают за решетку, что бы ни сделали? Зачем нужны медиа, если они больше не средства массовой информации, а всего лишь продавцы ужасов «сраной рашки», как прежде были продавцами секса и насилия? Зачем нужны менты, которые подбрасывают тебе наркотики? Зачем нужны депутаты, которые хотят наделить эмбрионы правами человека, когда права живых, взрослых людей не соблюдаются? Зачем нужны церкви, построенные на фундаменте обмана и самообмана? Зачем вообще нужно бытовое преуспеяние в мире, построенном на лжи? Нам нужны другие правила, другой мир.
Множество бывалых радикалов и членов партий, устраняясь от активного сопротивления, не перестает верить в революцию. Часто уходят они не из трусости, а из брезгливости. Раньше я считала их ничтожествами, но потом поняла, что многие просто перестают верить тем, кто громко вещает о грядущем равенстве и братстве, о победе мировой революции, а потом подтасовывает факты. Лидеры-лжецы ловко меняют громкие вывески, из-под которых на тебя смотрит очередная ботоксная морда. Обманутые ими скрываются в быте – опыт прозрения слишком болезненный. Их можно понять, но другие остаются, подавляют презрение к нечистым на руку демагогам ради цели. Это не разочарование в идеалах, это разочарование в людях, которые вымывают смысл из важных вещей. Ты знаешь, что люди не идеальны, что вскоре тебе опять соврут, но ты все равно идешь, потому что ничего не делать – гораздо хуже. Кто-то бравирует разочарованиями, но мне разочарования хочется скрыть, потому что они делают взрослее. Что может быть омерзительнее, чем согласиться с печально кивающими, с теми, кто считает, что ничего сделать нельзя, что так, как сейчас, будет всегда? Стать, как они? Стать побежденным, окончательно взрослым?
Почему-то менты, избивая людей в камерах, любят приговаривать: «Что, герой? Герой, да?». Любой, кто идет против течения, вызывает злобу, потому что заставляет сдавшихся осознавать их собственное падение. Тот, у кого есть уверенность, храбрость, энергия, позиция, вызывает ненависть тех, кто все это уже потерял.
Я – герой.
Проектор
Под звуки «Heads will roll»[58] к Кремлю начинают приближаться рекламные дирижабли. В тросах, обхватывающих упругие бока, воет ветер. Высота пьянит, здесь трудно верить в законы. Под баллонами, испещренными кричащими слоганами, висят корзины со снарядами. Леня, похожий на немого бойца кун-фу, направляет дирижабль вперед. Он в совершенстве овладел искусством создания взрывчатки, но не может отказаться от спецэффектов. Док стоит рядом с ним, скрестив руки на груди. Он снова невинен и раскрепощен. Рекламные дирижабли несутся вперед, охваченные такой же горячкой, как и я. Корзины распарываются, снаряды сыплются на Кремль – и символ консерватизма взрывается, словно в фильмах Майкла Бэя[59]. Его уничтожение вызывает сладкие спазмы, эволюция начинается заново. Коза едет верхом на Годзилле – вряд ли кто-то еще сможет ее обуздать. Тощая дикарка смеется, как валькирия, волосы развевает ветер. Дети сидят на плечах чудища. Годзилла шагает, сотрясая землю, поливает руины Кремля голубыми лучами из разинутой пасти, танки и солдатики с оружием разлетаются в разные стороны. Олег издевается над крахом диктатуры, задумывая свою собственную. Хорошо поставленный голос разносится по округе. Я планирую свергнуть его за миг до того, как он решит стать очередным тираном. Мы никогда не сдаемся. Головы катятся на танцпол.
Август 2011 – июнь 2012